А небо уже начинало сереть перед рассветом, потом светлеть, померкли и стали гаснуть одна за другой звезды. Все реже ныли в вышине моторы «Хейнкелей», сбрасывающих последние бомбы. На станции частой россыпью трещали патроны, лопающиеся от жара; выше деревьев металось побледневшее пламя пожара.

А следующей ночью снова бомбежка. И такая же сильная. На этот раз вместе с экипажем укрываюсь в картофельном погребе, напоминающем в разрезе классический украинский горлач. Жора, утомленный бессонной вчерашней ночью и успевший задремать на своей лавке у стены, вставать не захотел ни в какую и героически проспал (вернее, пролежал) всю ночь в хате.

Утром, невыспавшиеся и злые, пошли впятером взглянуть на станцию. Но там было так все покорежено еще позапрошлой ночью, что мы не смогли отличить новых разрушений от прежних и только заметили несколько свежих бомбовых воронок. По обеим сторонам станционных путей лениво курились жалкие остатки сгоревших хат. Одна из бомб упала в параллельном нашему порядке домов, как раз между хатами, в которых размещался штаб полка и разведчики. Погибли два человека. Взрывной волной убило старика, вышедшего по нужде из хаты в огород, и разведчика, спавшего на полу в той же хате. Осколок, пробив глинобитную стену, вошел ему прямо в сердце. Солдат даже не успел проснуться. Легкая, но нелепая смерть.

Но пристанционная толкучка, несмотря на ночные ужасы, собирается на небольшом майданчике регулярно. Бойкие бабы приносят сюда для продажи и обмена различную снедь: кукурузные и хлебные лепешки, соленые помидоры и огурцы, вареный картофель и жареную кукурузу, моченые арбузы и яблоки, вкуснейшую ряженку с румяной пенкой и сало, пахнущее чесноком. У наиболее расторопных обладательниц широченных юбок где-то среди бесчисленных складок, под передниками (название их по-русски звучит нецензурно) таятся заветные фляжки с сизоватой горилкой. Все это добро бойко обменивалось на простое мыло, соль, сахар, спички, солдатское белье, иголки, нитки, бензин и газойль, с успехом заменявшие керосин, или продавалось на советский рубль, настоящей цены которого здесь еще не знали. Словом, базар был, по нашим понятиям, просто великолепен, и притом баснословно дешев по сравнению с ценами в глубоком тылу. Однако экипажи — это не хозяйственники и даже не РТО, поэтому после двух-трех посещений рынка нашему брату делать там становилось нечего.

Федор Сидоров — мой новый товарищ, механик-водитель, выпускник Саратовского танкового училища, родом из подмосковного города Солнечногорска, годом старше меня. Русоволос, с голубыми глазами, в которых то и дело начинают прыгать озорные бесенята, с красивыми, слегка припухлыми губами, которые часто трогает ироническая усмешка. Лицо его подвижно и выразительно. Федя любит и умеет «заливать» и сегодня, когда мы возвратились с рынка, развеселил нас забавной историей о столпотворении, произошедшем на этой толкучке дня за два до нашего прибытия в данный населенный пункт.

В самой Вапнярке и поблизости дислоцируется несколько воинских частей, главным образом гусеничных, с нетерпением ожидающих отправки в тыл на переформирование. И вот хлопцы из Н-ской танковой бригады решили гульнуть на дармовщинку, так как все имевшиеся у них ресурсы были давно исчерпаны, а на базаре, словно нарочно, вовсю шла предпраздничная торговля и горилки было хоть отбавляй.

«Операцию» решили провести при поддержке «с воздуха», так как днем над прифронтовой станцией часто появлялись отдельные немецкие самолеты. Иногда они бросали бомбы. Правильно оценив обстановку и в соответствии с нею тщательно разработав план действий, танкисты стали выжидать удобного момента для открытия спектакля. Через час-другой терпение их было вознаграждено: в ясном небе зарокотали моторы. Самолеты летели наши, но это было не столь важно.

Отдельные эпизоды из последовавших событий Федя мастерски изобразил в лицах. Когда самолеты проплывали над самым поселком, кто-то зычно гаркнул: «Во-о-здух! Ложись!»

Команду тотчас подхватили в разных концах майдана, а в соседнем овраге грохнул взрыв: это звукооформитель, имитируя начало бомбежки, бросил гранату. Все, за исключением танкистов, на несколько секунд оцепенели от страха, а затем ринулись в разные стороны, толкая друг друга, спотыкаясь и падая, оставив на месте или теряя во время панического бегства свои корзины, кошелки, мешки, ведра, бидоны и горшки. Истошно вопила, зацепившись длинным подолом за плетень, торговка с могучими оплывшими формами. Отчаянно рванувшись, она оставила чуть ли не половину своей плахты на колу и тоже ретировалась. Площадь совершенно опустела, и трофейной команде осталось без суеты пожинать плоды блестяще проведенной операции, не упомянутой, к сожалению, в боевой летописи бригады. Справедливости ради следует отметить, что ни одного сидора или корзинки солдаты не тронули, а только частично «экспроприировали» самогон, изготовление и продажа которого преследуется законом.

Так закончил Федька свой рассказ, а его командир, утвердительно кивнув, добавил: «И мы там были, мед-пиво пили, да усы лишь обмочили!» — и провел правой ладонью по воображаемым усам, которых у нас пока еще не было. Посмеялись.

Ночь прошла спокойно, и все отлично выспались. Утром полк (человек девяносто изо всех подразделений) был выстроен на окраине поселка, в зеленеющей низине, куда стекались три улицы, выходившие из оврагов.

Командиры подразделений быстро проверили наличие людей, их внешний вид и состояние оружия. У меня по-прежнему на ногах валенки, когда-то бывшие белыми. В них даже удобно, когда сухо. Мягко переминаюсь в них и уже не краснею от смущения.

Зампомстрой давно принял рапортички и, несколько раз взглянув на часы, махнул рукой и разрешил курить.

Уже надоело ждать, когда наконец появилось начальство. Командир полка, майор Шишов, выслушал доклад зампомстроя, поздоровался с нами и, сопровождаемый заместителями, не спеша поднялся по крутому склону в сторону поля. Удалившись метров на полтораста от строя, он остановился, четко обозначившись своей громоздкой фигурой на фоне ясного утреннего неба, расправил полные плечи и зычно бросил сверху: «По-олк! Ко мне! Бегом — марш!»