После завтрака Нурлан-бек вкусил крупинку соли, чтобы всевышний хранил его от чревоугодия и сладострастия, и распорядился шоферу о поездке в Тулабад на невольничий рынок.

Полицейские нукеры на дорогах в тот день не свирепствовали, а умеренно и даже с улыбкой взимали с проезжих беков и баев бакшиш, желая водителям счастливого пути. Наверняка власти снова объявили месячник безопасности дорожного движения.

Перед самым невольничьим рынком стоял четырехэтажный дом с огромными буквами над карнизом крыши: «Приют для девочек-сирот сердобольного Абдуррахмана». На обширной веранде сидели и лежали босоногие девчонки разных возрастов в коротеньких рубашонках.

— Товар средней паршивости, — скривил губы Нурланбек.

— Не хочешь — не бери, если не по карману. Кяфирские девчонки через пару лет начнут работать, как вьючные ослицы.

— А мне нужна настоящая буйволица. Ты мне покажи Мириам-ханум.

— Вон там на рекламе у входа ее фото во всех видах и все параметры ее великолепной фигуры расписаны, а сам дорогой товар у меня в гареме, как в сейфе. На витрину не выставляю.

— Почему так дорого?

— Она уже не кяфирка, а почтенная ханум. Достопочтенный мулла Ибрагим обратил ее в нашу веру. Пятьсот рублиятов и ни теньге меньше. Мулла, познав ее три раза, сказал, что такой восторг не сможет доставить ни одна из небесных гурий.

Нурлан-бек свел густые брови в прямую линию на переносице, поджал губы, сжал в кулаке кошель с деньгами и велел шоферу везти его в чайхану.

Чайханщик Алим, высоченный, в длинной до полу рубахе, встречал его на ступеньках с распростертыми объятьями:

— Добро пожаловать в шатер бедного бедуина!

Удивительно обаятельный хозяин приложил руку к сердцу, заверяя в сердечной признательности, и ввел гостя в свое заведение, пропахшее халвой, кофе, чаем и сушеной коноплей. Этим вертлявым арабам достаточно было один раз мельком прознать, что у человека есть деньги, чтобы их позвоночник стал томиться позывами к низким поклонам при одном его появлении.

— Алим, завари мне кофе с кардамоном покрепче да погуще и пусть твои нукеры проследят, чтобы нас пока не тревожили. А у меня к тебе будет деловой разговор.

Алим, похожий на рекламного красавчика с цветастых упаковок египетских фиников, всем своим видом выражал непередаваемое счастье хотя бы изредка видеть столь дорогих гостей у себя в кофейне.

Даже его усы стоймя отдавали честь посетителю. Усы у него были самые замечательные во всем Тулабаде. Настоящие разбойничьи усы из кровавых восточных кинодрам. Человека с такими усищами никогда не забудешь, как не забудутся детские грезы о караванах дромадеров среди бесконечных барханов, бедуинах, мерно покачивающихся в седлах на горбу "корабля пустыни" и голубой оазис под пыльными пальмами. И еще томные одалиски в шатре богатого араба, и танец живота в свете догорающего костра из кизяков, седые угли которых поутру рассыпаются в прах от одного прикосновения.

По одному его плутливо-неуловимому взгляду Нурлан-бек понял, что чайханщик Алим — именно тот хитрец, который сумеет обвести вокруг пальца хитромудрого шиита, этого краснобородого Абдуррахмана.

— Как я понял, достопочтенный суфий, — улыбнулся отводя маслянистые глаза чайханщик Алим, — у высокочтимого аги некоторые временные затруднения с наличностью?

— Завтра приедут баскаки богдыхана взимать годовой налог, отсрочки не дадут, — вздохнул Нурлан-бек. — И даже нашему эмиру не пожалуешься.

— А если бы была наличность, достопочтенный ага отдал бы Абдуррахману пятьсот рублиятов за прекрасную Мириам-ханум?

— И даже переплатил бы, — намекнул Нурлан-бек, что чайханщик Алим не останется без бакшиша.

— Обижаешь, дорогой Нурлан-бек, никакой переплаты! — снова приложил чайханщик обе руки к сердцу.

Нурлан-бек недоверчиво покосился на араба — вся их братия еще большие плуты, чем шии, хотя и сунну, как и сам Нурлан-бек.

— У тебя, дорогой гость, в ауле Тарусанлы третий год гуляет без выпаса заливной луг, э?

— Все никак руки не дойдут, да и далековато от центрального вилайета.

— Так в чем дело, высокоумный Нурлан-бек! Вон у меня за дастарханом почтенный кадий со своими нукерами, судебными исполнителями, в нарды играет. Твой луг больше полтысячи рублиятов не стоит. Кадий оформит купчую на землю, у тебя появятся пять сотен на руках, и через полчаса сладчайшая Мириам-ханум будет сидеть в твоей машине.

Старшая жена сердобольного к детям Абдуррахмана зашла в гарем и распорядилась евнухам прислать ей Мириам-ханум, предмет ее острой ревности к мужу. И сказала этой змее подколодной с нескрываемой радостью:

— Слышь, Машка, тебя мой хозяин наконец-то продал. Теперь будешь нового хозяина ублажать.

— Он тоже из Тулы?

— Не, не из Тулабада, а из-под Малик-Ярслависа.

— Малоярославца, что ли? А что там за кишлак?

— Не кишлак, а аул под Кулагоем.

— А-а, из-под Калуги, значит. Мне там не страшно будет — места почти что родные. Мы сами-то с-под Брянску.

— Знаю я этот Боранкыз, там у меня тетка-знахарка живет. Ее весь местный улус почитает.

Хозяйка бросила на диван пакет с одеждой: