Самая просторная баня в крепости была у купца Разгонова, который ныне отъехал по делам в Ирбит. В этих хоромцах могла мыться дюжина человек разом.

Баня стояла на берегу речки и была с изрядный дом величиной. Вскорости в толстом льду проделали прорубь и спустили туда лестницу, дабы, окунувшись, мог вылезть на лед самый жирный барин, не то, что легкокрылый казак.

Работник, от сажи черный, как черт, принялся таскать воду в бак, запела в бане печка, повалил дым, и домашние гуси, обернувшись к бане, закричали, как на пожаре.

От сторожей, приставленных в Гробовской к билимбаевским господам, Вертухин с Фетиньей узнали, что и они по волеизъявлению Белобородова приглашены истинно русского банного духа отведать.

Дух этот смущал Фетинью до крайности: баня исконно топилась по-черному и мыться в ней по старинному обычаю надлежало всем вместе — и женщинам, и мужчинам. Мужчин Фетинья не страшилась, а вот про сажу думала, что выйдет из бани не в румянах и розах от банного жара, но загорелая, как арап.

Вертухин же воодушевился несказанно. Это был великий случай заговорщиков открыть и подлинные планы каждого обнаружить. Разоблаченные до последнего волоска и бородавки, размещенной в самом укромном месте, они предстанут перед ним в том виде, в коем их сущность даже и шелковою подвязкой не затемнена будет. Он составил блестящий вымысел, который думал вечером привести в действие.

Воспоминания о несравненной Айгуль горячили его. Едва в России дело будет слажено и освободится он и от Шешковского и от пугачевских разбойников, тут же на четверне кинется упасть в ноги возлюбленной.

Мысли Вертухина сей же момент унеслись за реки, моря и океаны:

«Драгоценная Айгуль, в мечтах моих нескромных паришь ты над райскими садами, из сладких соцветий сотканная, и золотистые пчелки любви нашей кружатся возле тебя, не смея приблизиться к твоему лону. Пчелки вы, пчелки, небесные странники…»

Некое жужжание, и верно, кружилось в морозном воздухе. Очнувшись, Вертухин увидел, что Кузьма, стоя посреди двора, вертит освобожденной от сала веревкой над головой Калентьева, а Калентьев с половой тряпкою в руке бросает в него мерзлыми коровьими лепешками.

Со слугою Вертухину, конечно, повезло крепко. Где еще найдешь столько утешения, глядя, до какой горячности и расстройства может дойти человек.

Вдали баня купца Разгонова пыхала дымом и жаром, и золотистые искры уносились в темнеющее студеное небо. Алая вечерняя заря освещала крепость, зимнее поле и застывшую речку с кротостью благонравной девицы.

— Фетиньюшка, любезная сударыня, — сказал Вертухин, — оденься ты на этот банный прием у Белобородова турчанкою в жаркий день.

— Да почему же я не могу быть одета, как все истинно благоразумные люди?! — возмутилась Фетинья. — То есть раздета в бане?

— Прикрытая целомудренными одеждами красота твоя будет сладка всем невыразимо. Голая же ты предстанешь без твоей женской тайны и возбудишь склонность к тесному с тобой общению. А это не ко времени. Разве ты презрительная женщина?

— Но вить и не турчанка!

— Никто и не подумает, что ты турчанка.

Видя, что ум Фетиньи занят всякими неразумными вымыслами, Вертухин добавил со страстью:

— Когда освободимся от Пугача, полетим на четверне в Санкт-Петербург и упадем в ноги государыне императрице нашей, дабы благословила нас.

Да какая женщина устоит против сих волшебных слов, приятным ей человеком произнесенных! Фетинья кинулась искать в своих пожитках тонкую синюю занавеску, дабы сделать из нее накидку.

По распоряжению Лазаревича в баню уже тащили веники: обыкновенные, из соседнего леса — один кедровый и один можжевеловый, — а также редкие по зимнему времени, чудом найденные у мещанина Куроедова и купленные по екатеринбургскому медному рублю каждый — один из картофельной ботвы и один из крапивы.

И вот час роскошества настал! Девять мужчин и две женщины собрались в бане, как в передней у знаменитого лекаря, чин чином усевшись голыми задницами на березовые нерушимые скамьи.

Здесь были:

Белобородов то ли в простудной, то ли в похмельной трясучке;

верный Рафаил, с ног до головы заросший крепким монгольским волосом;

Вертухин с большим медным тазом на коленях и огнем блестящего вымысла в глазах;

Лазаревич, увешанный вениками, будто вороньими гнездами;

лысый мещанин Яков Срамослов с железным ковшичком в руке, словно просящий подаяния;

Кузьма с веревочкой;

Калентьев с половой тряпкой;

два служки для вытаскивания на воздух напарившихся до полусмерти;