— Нынешний день последний, когда Хвостаков в пажах ходит. Намедни он вступил в Елагинскую масонскую ложу…

— Этот-то клоун! — забывшись, воскликнул Шешковский.

— Завтра он будет уволен из клоунов и опять станет князем.

— Милости твои известны всей Европе! — сказал Шешковский с трепетом.

В сей момент слон Лукищева поравнялся со слоном ледяным и оный оглушительно взревел откуда-то из самого желудка. Собаки остановились, свиньи споткнулись и упали, а лошади принялись бомбардировать новобрачных навозными пряниками. С крыльца ледяного дома свалился на мостовую чухонец в одежде из дыр, скрепленных шерстяными нитками.

В сей момент дельфины принялись плеваться горящей нефтью, а из-под хобота слона высунулась труба и взревела в другой раз. Хобот отвалился. Тут и слон Лукищева встал, как пораженный смертью. Хвостаков вскочил в трепете страха и принялся дергать замок, коим была заперта клетка. Обледенелый замок выскакивал из его рук, будто коровье вымя.

Свадебная процессия остановилась, пребывая в растерянности. Но канцлер выхватил шпагу и храбро шагнул вперед. Слон двинулся за ним, свиньи, растопыривши ноги, поднялись, и живность российская опять пошла вперед стройным парадом.

— Ну! — сказала императрица, оборачиваясь от окошка кареты к Шешковскому.

Шешковский жевал губами, будто мысли свои тайные в себе удерживая.

— Вот — она! — сказал он наконец, показывая на турчанку. — Кинжал пронесет в твои покои, матушка государыня, или яду подсыплет. Ежели не прикажешь схватить ее!

— Да не шутишь ли ты?! Кому я что дурное сделала?

— Никому, матушка государыня. Но злодеям угодно видеть на царском троне Петра Третьего.

— Это Емельяшку, что ли?!

— Почему Емельяшку? Петра Федоровича Романова, супруга твоего покойного, матушка государыня.

— Да ты из ума никак выжил! Как мертвый человек может быть царем?

— В России, матушка государыня, живой человек может быть мертвым, а мертвый не то что царем, а и богом.

Императрица стала вдруг бела, будто снега российские.

— Ну, ежели ты соврал…

— При Петре Федоровиче, матушка государыня, Россия замирила бы обе бусурманские веры, мусульманскую и католическую, у себя на земле Московской, — сказал Шешковский и тоже побледнел да так, что стал почти невидим в серебряном свете, падающем из окон кареты.

Императрица вгляделась в золоченую клетку, где от ходьбы слона качались Хвостаков с турчанкою.

— Да кто такая эта девица?

— Племянница визиря Мехмет-Эмина, именующая себя Айгуль Тархан. Солдаты генерала Михаила Каменского схватили ее месяц назад в Крыму под крепостью Шумлой.

— Что такое ты говоришь! А мы выдаем ее замуж за шута Хвостакова! Мехмет-Эмин будет нам теперь злейший враг.

— Да разве раньше он не был нашим врагом? — возразил Шешковский.

Лицо императрицы налилось кровью, побледнело, опять стало красным, и она сказала:

— Ну, будь по-твоему. Отдам тебе турчанку в дознание, ежели что за нею замечено будет.

Тем временем в манеже герцога Кобылянского уложили на пол доски — дабы сапоги и сапожки всех племен и народностей России в песке и гравии не утопали. Были установлены столы с бараниной, салом, строганиной, кумысом, вином, пивом — всякому роточку по его кусочку. Каждое обеденное место отметили особым национальным образом: на сырной голове торчком стояли ослиные уши, фунт сала украшал знатный оселедец, а зажаренный целиком баран накрыл свою несчастную голову войлочной киргизской шапкой.

Тут и войско женихов и невест к манежу прибыло. Фыркали лошади, лаяли собаки, кричали ослы, плевались, глядя на все это неразумие, верблюды. Новобрачные вылезли из саней и повозок, столпились, и гам поднялся такой, что все петербургские вороны улетели на Васильевский остров. В сей момент пустили слуг наводить порядок. Слуги, однако же, знали, что порядок непременно должен навестись сам собой и, если не вмешиваться, так он быстрее наведется. Якутянка села у них с киргизом, калмык с хохлушкой, осетин с вогулом, а с краю стола, нацеливаясь на ослиное ухо, затесалась Жучка из подворотни.

Сидели строго, впиваясь голодными глазами в яства и напитки.

Главных новобрачных — Хвостакова и турчанки — все не было.

Наконец один друг полярных морозов в малахае и торбазах невзначай повел рукой над горкой мандаринов, и верхний из фруктов оказался в широком меховом рукаве. Затем рука принялась вытирать сопли, и мандарин прыгнул в рот. Крепкие северные зубы тотчас перемололи его вместе с кожурой. Сосед повторил этот фокус, но уже с куском копченой осетрины.

В другом конце стола, радостно забормотал глиняный кувшин с вином, выливаясь в разверстый рот.