Подле трактира на въезде в город, разложив на дощечке товар, сидел среброглавый старик с замкнутыми очами. Осанка старика была столь величественна, а раны его очей столь вопиющи, что граф Алессандро Калиостро остановился подле него и подозвал слугу, умеющего лопотать по-русски.

— Скажи, досточтимый, в каком сражении ты потерял глаза? — с участием спросил он старика.

— В битве с китайцами под городом Палермо, — ответствовал старик, отведя плечи назад и выгнув грудь так, что она затрещала, как орех.

— Помню, жестокое было сражение, — сказал граф, уроженец Палермо, никогда не слыхавший, чтобы китайцы добирались до Италии. — А чем торгуешь, любезный?

Старик помедлил с важностью и повел затем рукою над дощечкой.

— Вот мощи дьявола. Уничтожат любого врага. Вот семечко, из коего выращивают картофель.

Для убедительности он показал клубень с голову младенца.

Граф Алессандро Калиостро не без удовольствия отметил, что семечко смахивает на подсолнечное, причем жареное, а мощи дьявола очень уж похожи на выкопанную из земли баранью кость.

— Покупают? — спросил он.

— Ты, барин, первый.

— И сколько стоят, к примеру, мощи?

— Десять рублей ассигнациями, — сказал старик. — Если будешь брать, то дешевле.

Граф Алессандро Калиостро начал в раздумье мять подбородок, единственное не тронутое обожателями место его организма.

— Золотыми не побрезгуешь? — спросил он.

— Ежели нет ассигнаций, приму и золотыми, — снисходя, сказал старик.

Граф Алессандро Калиостро встал в позу и сделал знак сидящей в карете Лоренце. Лоренца выхватила из багажа медные литавры.

Руки графа начали извиваться в пассах, как умирающие змеи. Внезапно он замер, бросив пальцы к небу. Литавры затрещали, будто грохнулась с церкви медная обшивка, кони прыгнули вперед, кучер выпал на дорогу, а из рук Алессандро Калиостро посыпались золотые монеты с портретом птицы с двумя клювами, но без хвоста.

Старик поднял из грязи одну монету, вытер ее о свою сребровидную главу и стал ощупывать. Граф Алессандро Калиостро наблюдал за ним с острым любопытством. Внезапно один глаз старика открылся, осмотрел монету, потом перешел на графа.

Их взгляды встретились.

В то же мгновение загрохотало дотоле чистое небо, хлынул дождь, смывая муку с серебряной головы ветерана войны с китайцами, а с лица — нарисованные кирпичом раны.

Старик открыл второй глаз. Граф Алессандро Калиостро тотчас отметил, что вряд ли ему больше тридцати лет от роду. Восторг узнавания родственной души завыл в его груди, и он протянул ему руки, помогая встать. Они бросились в трактир, спасаясь от грозы, вызванной чудесным прозрением старика.

Трактир, наполненный только шумом дождя, был полупуст, в раскрытых окнах плескалась весна.

— Как звать тебя, дорогой друг? — спросил граф, усаживая новообретенного сотоварища за стол.

— Дементий, — сказал продавец дьявольских мощей. — Дементий Вертухин, дворянин.

Да, Дементий Вертухин, дворянин.

Да он ли, государев посланец и герой турецкого плена, так низко пал, что сделался одним из плутов почтовой станции?!

Это был на самом деле он, Дементий Вертухин. Ежели до смерти хочешь есть, а денег две медные копейки, а к собственной деревне и на час пристать невозможно, а кругом соглядатаи и небывалые опасности, то и к барсуку на обед напросишься, не то, что бараньи кости продавать начнешь.

Деньги, вырученные за Рафаила, в Клину кончились. Тут-то и подстерегла Вертухина судьба. В лабазе клинского купца Кошкодоева, где он покупал для каши перемешанные с землей отсевки проса, его опознал троюродный брат Ивана Белобородова, существо, как тотчас определил Вертухин, совершенно подлое и вряд ли даже млекопитающее.

Сей троюродный родственник пугачевского полковника сдал Вертухина Кошкодоеву, дабы он использовал его вместо комнатного пуделя. У Кошкодоева был пудель, но он не умел занимать гостей рассказами из жизни русских святых. Вертухин же рассказывал весьма не худо. Кошкодоев по примеру императрицы Екатерины Второй велел сделать для Вертухина лукошко и намеревался усаживать его за стол рядом с собою. Больше всего он старался даже не для себя, а для своей любушки, в коей души не чаял, она же все время пребывала в печали, поелику Кошкодоев был горбат, одноглаз и глух на одно ухо.

Но тут лабаз сгорел. Кошкодоев потерял все нажитое за годы и десятилетия, утратил способность думать о чем-то другом, кроме пожара, и не помнил даже, была ли у него когда-нибудь мать и был ли отец. Что уж говорить о Вертухине.

О, великая огнедышащая страсть! О, немыслимое любовное напряжение, рвущее жизнь на куски! О, жесточайший на свете насильник и мучитель, гонящий нас через полмира и превращающий нас в пуделя, а из пуделя обратно в человека!

Конечно же, эта кипящая страсть и подожгла лабаз купца Кошкодоева.