— Вам бы обоим потише с эт’ сранью, те в голову не приходило, может, твой разлюбезный Р2Д2 просто жмот, и не хочет тебе покупать больше жратвы, чем надо? Чем он занимается? Чем он тебя вообще кормит?

— Любовь странна, па, может, ты забыл.

— Я знаю, что любовь странна, она с 56-го года такая, включая все гитарные брейки. У тебя с этой личностью любовь, ну так может ты забыла, я его уже знаю, я помню, как все твои парни не так давно с гадостями-сладостями по домам ходили, и так тебе скажу: кто б ни постучался в дверь в виде «Джейсона» из «Пятницы, 13-го» [1980], уж поверь, пожалста, старому психопату — у такого ребёнка точно не все дома.

Прерия вздохнула.

— В тот год все были Джейсонами. Он теперь классика, вроде Франкенштейна, и что с того, я вообще не понимаю, что тебя в этом напрягает. Исайя тебя всегда обожал, знаешь.

— Чего?

— За то, что ты в эти свои окна прыгаешь. Он все твои видеоплёнки до дюйма изучил. Говорит, пару раз тебя чуть не проткнуло.

— Чуть, а…

— Стекло прям из рамы на тебя выпадает, — пояснила она, — такими здоровенными острыми копьями? и тяжёлые, насквозь пробить могут? Исайя говорит, у него все друзья отметили, до чего офигенно чётко ты всегда смотришься, до чего не сознаёшь опасность.

Побелев и едва не тошня, он сумел одним глазком с сомнением подглядеть. Нет смысла рассказывать про сегодняшнее подставное окно, она с ним так искренне, даже, что неестественно, восхищается, самое время просто заткнуться. Но правда ли, возможно ли, неужто бывал он так близок к смерти или серьёзной операции всякий предыдущий раз чистого оттяга? Как, стало быть, если не полагаться отныне на сахарные окна, ему теперь доход себе генерировать? Чёрт — надо было всё это время работать в каком-нибудь адреналиновом шоу типа у Джои Читвуда и грести реальные деньги.

— … и мне кажется, вы с Исайей даже дела вести можете, — очевидно, произносила тем временем Прерия, — птушта я-то знаю, он не прочь, а тебе надо только умом от него не закрываться.

Зойд понятия не имел, о чём она, но вынудил себя мыслить живенько.

— Если только он мне его взламывать не будет, — после чего пришлось увернуться от кеда, к счастью, без её ноги внутри, просвистевшего мимо уха.

— Ты судишь его по причёске и по ней одной, — грозя пальцем, старательно изображая нечто среднее между ворчаньем соседки и Главным Психиатром из мыльной оперы. — Ты превратился в точности такого же отца, каким был твой, когда третировал тебя, хипповского урода-подростка.

— Ну а я, конечно, представлял как минимум такую же сверхмощную угрозу населению, как твой молодой человек сегодня, но ни разу в жизни никто из моего поколения не возникал поздно ночью ни у кого под дверью ни в каких хоккейных масках, не таскал с собой никаких смертельных бритв и даже чего-то похожего на серпы? и ты мне рассказываешь, что мы можем вести дела? Какие ещё дела — ремонт летних лагерей? — Он принялся кидаться в неё «Чи-томи», разбрасывая повсюду насыщенно оранжевые крошки.

— У него есть мысль, если б ты его только выслушал, Папе.

— Ап сюда. — Зойд стрескал «Чи-то», которое собирался кинуть. — Само собой, я могу выслушать, надеюсь, на такое я ещё способен, я у тебя что ли совсем чинный, да он может оказаться дельным молодым человеком, несмотря на все улики, погляди только на Лун-пёсика, к примеру, из «Дарлика» [1959], в конце концов…

— Исайя! — заверещала девчонка, — шевели мослами, мужик, фиг знает, сколько он ещё в таком хорошем настроении протянет, — и из другого измерения, где поджидал на орбите, вынырнул Исайя Два-Четыре, который сегодня, как заметил Зойд, свой длинный ирокез выкрасил в интенсивный кислотно-зелёный, кроме кончиков, где краскопультом добавил пурпурного оттенка. А это по случаю — два Зойдовых любимых цвета всех времён, и Прерия, подарившая ему довольно футболок и пепельниц в старомодном ансаме шестидесятых, это знала. Что это, причудливые потуги нравиться?

Исайя желал приветствия с прихлопом и пришлёпом и чтоб биться кулаками, всегда отчего-то полагая, будто Зойд нюхнул пороху во Вьетнаме. Какую-то часть его телодвижений Зойд пригнал — так здоровались в рогачёвке и ветераны, ушедшие партизанить, — а что-то было от его личной хореографии, тягаться с коей он не мог, хоть и пытался, а Исайя всю дорогу мурлыкал «Пурпурное марево» Джими Хендрикса.

— Эгей, ну что, мистер Коллес, — Исайя наконец, — как оно ничего?

— Что это ещё за «мистер Коллес», а где ж «Ты колбасный фарш, „обсос“»? — каковой репликой увенчался их последний сходняк, когда, от умеренного обсуждения музыкальных различий чувства быстро воспалились до взаимного отвержения, в довольно широком диапазоне, большей части ценностей друг друга.

— Ну тогда, сэр, — отвечал поклонник насилия габаритами как раз для НБА [10] , который мог ебать его дочь, а мог и не, — я, должно быть, «колбасный фарш» имел в виду в смысле нашей общей странной судьбы смертного сэндвича, равно обнажённого пред челюстями рока, и с этой точки зрения какая, на самделе, разница, что вам наплевать на музыкальные заявления «Отстойного Танка» или «Фашистского Носкаина»? — его при этом столь очевидно корячило джайвом, что у Зойда не осталось выбора — только оттаять.