— Вот, слушай, — тихо проговорил я в эту морду, — скажи спасибо жене, я тебя сейчас не заберу. Но учти, еще один такой дебош, и я тебя засажу года на три. Понял? Он смотрел мимо меня, в потолок. Облизнул толстые губы и проговорил весело:

— Жоржик! Все понял! Я тряхнул его еще разок и зачем-то грозно повторил:

— Вот учти! Катя провожала нас в коридоре, всхлипывала, бормоча:

— Спасибо, товарищ милиционер. Он теперь будет спать, он — все, отбуянил…

— Катя, Катя, — буркнул я. Можно было сказать, что она враг себе, ему, своим детям, но я промолчал. Она стояла заплаканная, с кровоподтеком на лице, в тонком старом халате, что едва застегивался на животе, и — черт знает что! — выглядела счастливой.

— Он вообще-то хороший, — торопливо объясняла она. — Это он иногда, когда выпьет. А я уже знаю, я верхнюю полку в кладовке держу пустой и мы, если что — туда с Сереженькой прячемся. А он поищет-поищет и засыпает. Никогда не догадывается кладовку открыть…

Мы ехали назад, в дежурку, и я думал о том, что мне и вправду нужно уходить. Вот Григорий наверняка забрал бы этого мерзавца. А я — сопляк, рохля. Она, эта Катя, сама бы потом спасибо сказала.

— Поспать бы! — зевнул Гена где-то надо мной…В дежурке крутилось кино на всю катушку. Еще в коридоре мы услышали истерический тенорок:

— Мне сы-нилась та, с ква-дыратными гыла-зами, что сны мои па-ран-зительно вела… Захлебывающийся слезами женский голос и окрик Аршалуйсяна:

— Ти-ха! У меня два уха! На стуле полулежал мужик с узкими щелками глаз на черном лице, с мокрыми подвижными губами. Рука, с вытатуированным перстнем на среднем пальце, то и дело нервно отряхивала брюки.

— Мишка-Монгол, — тихо сообщил мне Ядгар, — шесть дней как из зоны и, видишь, уже устроил сожительнице и дочке веселую жизнь. Сожительница, как назвал ее Ядгар, еще молодая женщина, сидела в противоположном углу комнаты и плакала, сильно вздрагивая. Рядом сидела девочка лет шестнадцати, смуглая, узкоглазая, как отец, вся напружиненная. Мишка-Монгол говорил без умолку, то матерился, то пел, как будто внутри его расстроился какой-то механизм.

— Это мне не дочка! Это падла, слышала, доча? — аккуратно выговаривал он злорадным тенорком. — Я тебя, доча, собственными руками придушу. Женщина громко зарыдала, а девочка все также напряженно и прямо сидела, молча глядя на отца ненавидящим взглядом.

— А ну, молчи! — прикрикнул на Мишку Аршалуйсян. Тот встрепенулся и громко запел.

— Посадите его лучше, — вдруг сказала девочка негромко. — Я его все равно убью. Мишка-Монгол оборвал пение и ласково-изумленно уставился на дочь.

— До-оча! — ласково протянул он. — Ах ты, сука, доча! — и вдруг вскочил, сильный и гибкий, как пружина, кинулся в угол, где сидела дочь. Но Ядгар успел дать ему подножку, мы с ним повалили Мишку на пол, связали ему руки. Подскочил разъяренный Аршалуйсян, сильно наотмашь врезал Монголу.

— Георгий Ашотович! — я схватил Аршалуйсяна за руку, и он поднял на меня багровое от прилива крови лицо. Тяжело дыша, достал из пачки сигарету и едва слышно проговорил:

— Саша, иди работать в балетную школу, — отвернулся и вышел из дежурки. Скоро ушли жена и дочь Мишки-Монгола, а он все также молча лежал, щекой прижимаясь к полу. За окном дежурки сквозь полуоблетевшие деревья зарябил серый рассвет. Ядгар дремал, сидя за столом и опустив голову на руки. Гена Рыбник увлеченно и горячо рассказывал что-то на крыльце Аршалуйсяну. Я подошел к Мишке-Монголу и остановился над ним. С полу на меня смотрел злобный глаз, и беззвучно шевелились мокрые подвижные губы.

— Товарищ следователь, — вдруг вежливо спросил он, — а за что меня связали?

— За то, что буянил.

— Но ведь это нехорошо, — вкрадчиво возразил он. — Я ведь аккуратный парень, у меня же были чистые брюки… Ядгар приподнял от стола утомленное лицо и сказал устало:

— А ну лежи, пожалуйста, а? Сейчас того лейтенанта позову, он врежет, не спросит, как зовут. — И снова опустил голову на руки. Я помог Мишке подняться и усадил его на стул.

— Нет, скажите, почему вы нам не даете жить? — спрашивал он почти доброжелательно, глядя на меня злобными узкими глазами. — Я же человек! У меня хата есть, я же шесть дней как вернулся… Дайте мне упасть на свою постель и подумать о том, что я человек! Во дворе показалась Люся с метлой и совком, медленно кружила по двору, обходила свои владения. То веревочку какую поднимет и в карман спрячет, то пустую пачку из-под сигарет подберет и заглянет внутрь — не завалялась ли штучка? Кружила по двору, как шаман в ритуальном танце. Сейчас будет костер жечь у забора.

— Или вы меня сажайте, или я домой пойду, — проговорил за моей спиной Мишка-Монгол. Ядгар поднял голову и открыл глаза.

— Ну что, Саша, — спросил он, потирая мятое бледное лицо, — куда этого? Я отвернулся к окну и промолчал.

— Аршалуйсяна с Геной спрошу, — вздохнул Ядгар и вышел из комнаты. «А у меня дежурство кончилось, — мысленно ответил я всем. — Дайте мне упасть на свою постель, и подумать о том, что я человек…»

Домой невозможно было дозвониться. Значит, Маргарита опять висела на телефоне, играла «в милицию». Иногда я наблюдал за ней исподтишка. Маргарита, начиненная моими следовательскими историями, взволнованно кричала в трубку с бабкиной интонацией:

— Товарищ Киселев? Василий Степанович?! Ну, как ваши дела, родненький? Василий Степанович был нашим соседом в старом доме. Баба время от времени позванивала ему и его прикованной к инвалидному креслу супруге.

— Как вы поживаете, голубчик?! — кричала Маргарита, тыча пальцем в номерной диск. — Что?! Что-о?! — Следовала трагическая пауза, полная ужаса постижения страшной новости, и дальше уже действие разворачивалось с уклоном в мою тематику. — Убили?! Вашу жену?! Кошмар! Одну минутку, я ей перезвоню… Але! Жена? Здравствуйте, родненькая. Это вас убивают? Да? Да?! Але, Василий Степанович, да, вашу жену убили, дорогой мой… При этом было совершенно непонятно, как Маргарита представляет ситуацию. И почему Василию Степановичу и его якобы убиваемой жене нужно звонить по разным телефонам. Но если я пытался выяснить у Маргариты детали, она замыкалась, ее толстая физиономия затуманивалась и в глазах появлялось выражение необъяснимой обиды. Я горячился. Дело кончалось ссорой.