Была Скупая Седмица — последние дни перед осенним солнцеворотом. В такие дни благоразумный человек не радует свою плоть ни вином, ни мясным яством, ни ночной утехой. Он посвящает все мысли Солнцу, помогая Отцу Света в его ежегодной битве. И Отец по весне сторицей воздает праведнику. И это мудро и справедливо. Ибо Бог творит, а человек жертвует. И только вместе они могут удержать мир. Так учат Солнечные Маги.

Это мудро и справедливо. Но что делать, если вдруг под вечер прибежал любимый муж? Если он рассказывает, стягивая сапоги, как заболтал десятника и отпросился на часок, обещал на рассвете уже вернуться в крепость и, нет, есть он не хочет, а спать — на дежурстве отоспится, но не пустят ли его под бочок, не приголубят ли ради такого случая?

Можно было, конечно, сказать «Нет!» и прочесть проповедь о борьбе Света и Тьмы. Можно было… Да Ода не смогла. И, впиваясь пальцами в спину Дона, она клялась про себя, что пожертвует Солнцу петуха, и… первого новорожденного ягненка, и… все, что угодно, только пусть этой ночью будут лишь они двое и никакого мира, который нужно спасать. И верила в то, что любовь все покрывает.

Она ошибалась. Но поняла это лишь месяца четыре спустя, глядя на свой располневший стан. Конечно, лишь Прародительнице Земле доподлинно известно, в какую именно ночь был зачат ребенок. Но если это случилось тогда, в Скупую Седмицу… Это все равно что задрать в Храме Солнца юбку и показать голый зад. Такого оскорбления Отец Света не простит.

И самым жутким было то, что про страх и стыд нельзя было никому поведать. Даже отцу с матерью. Даже Дону.

Как сказать, что твой ребенок проклят уже во чреве? Слов таких в человеческом языке нет.

К родам Ода будто постарела на десять лет, а Дон понял, что в доме он — лишний. И стал появляться все реже и реже. Ода снова убедилась, что он лучше и умнее всех, но даже поблагодарить не смогла.

В Храме Солнца, в Купели, она бывала теперь едва ли не каждую седмицу. Ни разу не приходила без даров, часами простаивала на коленях, молилась, хотя и в молитве не поминала о своей вине, все надеялась, что пронесет, что Отец Света не покарает новорожденного младенчика за бабью глупость.

Не пронесло. Не пощадил.

Правда, выжидал целых пять лет.

Десси-Дионисия (уважила-таки Ода напоследок мужа) поначалу никому хлопот не доставляла. Когда удавалось, играла целыми днями на улице, хозяйничала понемногу в доме и трепку зарабатывала не чаще, чем прочие ребята.

И вот как-то в самую пахоту старому Одиному отцу занемоглось. Он раньше обычного вернулся с поля, распряг лошадь, повел в конюшню, ругая на чем свет стоит непутевого зятя, и вдруг едва не споткнулся о внучку, игравшую во дворе с тремя песчано-желтыми, остромордыми и длиннохвостыми щенками. На затылках у щенков красовались смешные белые хохолки.

Лошадь он не удержал. Едва увернулся от копыт. Умная скотина всхрапнула, встала на дыбки, вырвав повод из рук хозяина, и дала деру.

Щенки были шеламскими лисами. Благочестивым солнцепоклонникам не пристало верить в то, что лесные звери могут быть чем-то большим, нежели безмозглыми тварями. Но каждый сопливый пацан в деревне знает, что если убьешь шеламскую лису, лучше всего сразу жернов на шею и в омут. Можешь бежать за тридевять земель, можешь сидеть безвылазно в доме, запершись на все замки, — все едино. Не позже чем через три дня тебя найдут с перегрызенным горлом.

Дед тащил Десси в дом, от ужаса колотя ее чем и куда попало, а она сквозь слезы приговаривала: «Хочу к лисичкам! Не тронь меня, хочу к лисичкам!»

Два дня она отсидела в чулане. На третий пришел Дон. Дед вывел заплаканную внучку из заточения, дал ей в руки узелок с игрушками и платьицами и сказал зятю:

— Дочь твоя — рожачка. Ведьма прирожденная. Забирай своего выделка и уходи.

Дон возмутился, потребовал объяснений. Дед рассказал. И закончил так:

— Забирай и уходи. Али хочешь дождаться, когда у нее хвост вырастет и добрые люди с нее с живой кожу спустят?

Дон взмолился:

— Ода!

Но она так и не подняла глаз.

Тогда бедолага-воин присел перед своим «выделком» на корточки и спросил:

— Ну что, хочешь еще к лисичкам?

Десси вытерла слезы кулачком и кивнула.

— Тогда пошли.

Десси забралась отцу на плечи, и они отправились в Шелам.

Лисички Дона беспокоили не сильно. В Шеламе он жил уже шестой год и знал, когда лес сердится, а когда шутки шутит. Другое его тревожило — женщины в крепости не приживались. Оставались лишь самые ревнивые грымзы, да еще задерихвостки, менявшие по три мужика за ночь. Спрашивается, что путного может вырасти из девчонки в такой компании? Только ей и останется, что у шеламских лисиц уму-разуму учиться.

Однако все как-то само собой уладилось. То ли оттого, что Десси и впрямь была рожачкой, то ли оттого, что Дон с нее пылинки сдувал, но никакая грязь к ней не приставала.

А годы шли, такие же тихие и незаметные, как Донова дочка. В горах у чужан не было мира, племя воевало против племени, и в Шелам они наведывались лишь малыми отрядами. Лес гневался редко, редко давал волю своим чудищам. Белый олень из года в год оставался на землях Королевства.

Дон дослужился до десятника и решил, что выше лезть не стоит — и здесь хорош. Десси подросла и научилась ловко уворачиваться от мужских рук. А Ода… Ода вышла замуж во второй раз, родила вторую дочку и жила чин чином…