— Ну, а на коньках-то они ничего катаются? — спросил Степанов.

— На коньках они здорово катаются, — ответил Друг.

Это и решило нашу судьбу.

Так и началась наша хоккейная жизнь. Но она грозила в любой момент оборваться. И вообще до хоккея с шайбой дело дошло не скоро, а могло и не дойти вовсе. Сначала чуть не бросил Женька. Однажды его поставили на какой-то матч в ворота, и он надолго застрял в них. Но он хотел быть, как и я, нападающим. Просил много раз. Ему отказывали. Грозил уйти, никто не обращал внимания. И только тогда, когда тренер понял, что Женькино терпенье лопнуло и он действительно вот-вот бросит все, его перевели в нападение.

Мы взрослели и наконец достигли возраста, когда надо было расставаться с юношеской командой. А команды мастеров в «Спартаке» не было. Зато была в ЦСКА, и мы решили попроситься туда. Но Степанов ценил в нас неплохих футболистов и хотел во что бы то ни стало удержать за «Спартаком». И он уговорил нас остаться и попробовать зимой свои силы в хоккее с шайбой.

Вот когда я впервые взял в руки длинную неуклюжую клюшку и начал учиться во дворе отрывать от земли черную резиновую капризную шайбу. Я тренировался усердно и к началу сезона достиг кое-каких успехов. Но мои достижения никого особенно не интересовали. И потому я считал свое пребывание в хоккее временным и случайным, не без удовольствия готовясь при первой же возможности дезертировать в хоккей с мячом. И только попав в 1959 году в сборную молодежную команду СССР, мы с Женькой поняли, что хоккей для нас — это всерьез и надолго.

Тут я должен извиниться перед читателем за отступление от темы разговора. Но не сделать это отступление я просто не могу. Я ведь еще раза три чуть не распростился с хоккеем навсегда. И во всех этих случаях разлучником стал бы футбол. Я до сих пор не знаю, какую из этих игр люблю больше. Я и сейчас не могу отказать себе в удовольствии поиграть в футбол. А прежде он был для меня настоящей страстью. Время от времени Степанов устраивал мне смотрины. Он приглашал на матчи первой клубной команды «Спартак» с моим участием Николая Петровича Старостина и Никиту Павловича Симоняна, руководивших спартаковскими мастерами. Но я им не приглянулся. Я знал, что меня будут просматривать, волновался по этому поводу и всякий раз играл неудачно. Пробовали меня и в дублирующем составе. Симонян отметил, что способности у меня есть, но подготовлен я плохо. Только теперь, повзрослев, я понимаю, что он был прав. Я приехал на сбор футболистов, ни дня не отдохнув после хоккейного сезона, усталый, несобранный. Но тогда мне казалось, что все это пустяки, что никакая специальная подготовка мне вовсе ни к чему. Так или иначе, на тех, от кого зависело разлучить меня с хоккеем, я не производил впечатления. Однако в те же примерно годы я заработал два приза как лучший нападающий всесоюзных соревнований по футболу среди спартаковских команд и на вузовском первенстве. Так я и метался между футболом и хоккеем. Уже став бронзовым призером хоккейного первенства мира, я вдруг снова получил приглашение сыграть за футбольную команду мастеров. Я приехал на сбор, уверенный, что речь идет о команде дублеров, и был поражен, узнав, что буду играть за основной состав. После обоих матчей — с «Пахтакором» и «Кайратом» — меня очень хвалили и Старостин и Симонян. Через несколько дней «Спартак» уезжал из Москвы, кажется, в Минск. Готовился к отъезду и я. И вдруг известие: тренеров вызывали к высшему спортивному начальству, и там они получили жесточайший нагоняй за то, что я играю в футбол. Это, мол, может отразиться на моих успехах в хоккее.

Тренеры не запретили мне ехать с командой, но их энтузиазма как-то поубавилось.

— Решай сам, — сказали мне.

Я остался. На этом моя карьера в большом футболе закончилась. А когда я встречаюсь с Николаем Петровичем Старостиным, он и сейчас всякий раз со вздохом говорит:

— Обидно мне на тебя смотреть, на пропащего человека. А ведь каким футболистом мог стать!

Что ж, футболистом я не стал, но и сейчас не меньше, чем прежде, люблю эту игру. Люблю большое мягкое зеленое поле, люблю выходить на него в теплую солнечную погоду, когда на трибунах тысячи людей.

Но пора возвращаться к хоккею. Вот так, как мы с Женькой, училось играть и все мое поколение. Не мудрено, что у всех у нас большие пробелы в образовании. Новое поколение в этом отношении значительно опередило нас: стало больше хоккейных школ, появились дворовые команды. Теперь только в состязаниях клуба «Золотая шайба» для ребят из школьных и дворовых команд участвует около грех миллионов человек. Это же поистине гигантский резерв, причем резерв почти неосвоенный. У ребят нет настоящих тренеров, не хватает амуниции, тренируются очи от случая к случаю. Однако постепенно все входит в норму. Число катков, даже искусственных, растет очень быстро. Есть города, такие, как большой Новокузнецк или маленький Воскресенск, где хоккейные коробки специально для мальчишек построены чуть ли не в каждом дворе.

И потом — а это представляется мне самым главным — нашими ребятами, когда они берут в руки клюшку и отправляются на каток, движет благороднейшее из побуждений: они мечтают стать такими же храбрыми, мужественными и благородными рыцарями, как их кумиры, знаменитые хоккеисты. В Канаде дело обстоит несколько иначе. Там папа и мама приводят своего отпрыска на каток, предварительно купив ему форму с иголочки, в надежде, что мальчик со временем сумеет с помощью коньков и клюшки зарабатывать такие же баснословные гонорары и заключать такие же выгодные контракты, как Морис Ришар и Стен Микита, знаменитые канадские профессионалы. Идеал и папы и сына не сам хоккейный маэстро, а его доллары. И мальчишеской романтике в этих вполне прозаических расчетах места нет.

Я знал, что наши сегодня выиграют. Просто уверен был в этом. Даже в те моменты, когда все висело на волоске. Не могли не выиграть. У нас издавна есть закон, который я не могу объяснить: два раза подряд сборная плохо сыграть не может. Такого в ее истории не бывало. И к каждому в отдельности это тоже относится.

И сегодня иначе быть не могло. Это примета верная…

Кстати, о приметах. Я уж как-то мимоходом говорил, что мы, хоккеисты, народ суеверный, вроде моряков. Почему так, не знаю. Но почти у каждого есть свои приметы, и, как утверждают, верные, безошибочные.

Например, в 1963 году в Стокгольме перед матчем со шведами я забыл дома капитанскую повязку, и мы проиграли. И впоследствии все следили, чтобы я ее больше не забывал.

Однажды в Праге мы ехали на матч с Чехословакией и посадили в автобус женщину, жену какого-то приятеля Виктора Кузькина (это не только наша примета, — и у моряков она есть). Взяли женщину — и проиграли. Или вот еще примета: капитан должен появиться на поле обязательно первым, и если какой-то новичок по неведению хочет протиснуться вперед, его непременно остановят. Один считает, что дела плохи, если порвался шнурок, другой — что правую перчатку необходимо натянуть прежде левой, и т. д. Тренеры, хоть и не признаются, тоже суеверны. Захожу я перед каким-то матчем в Гренобле в автобус ехать на игру, а там женщина. Дождался Чернышева и показываю глазами в ее сторону. Он говорит тихо: