Для Маргарет прогулки по утрам с собаками стали самым любимым времяпрепровождением в Лондоне. Она обожала своих Лапита и Кентавра, названных в честь храброго греческого племени и их страшных врагов. Ее изящные любимцы постоянно играли между собой, покусывая друг другу уши и хвосты. Маргарет позволяла им отбежать подальше, понимая, что животным так же нужна свобода, как и ей. Ей нравилось чувствовать себя независимой, когда она отходила от старика Людда, который сидел, закутавшись в плащ, и читал вчерашние газеты, и своим маленьким спутникам она тоже позволяла кружить по окрестностям.

— Не убегайте далеко, умоляю вас, мисс Дорнтон, — предупредил ее Людд, как это он делал каждое утро.

— Конечно, мистер Людд, — отозвалась она.

— Коня? Какого коня? Да, не сомневаюсь, вы бы хотели прокатиться на лошадке, — улыбнулся Людд, разворачивая газету.

Маргарет улыбнулась в ответ. Из-за глухоты, существование которой мистер Людд стоически отрицал, разговоры со стариком превращались в вереницу загадок. «Конечно» стало «конем». «Это похоже на игру в слова, решила Маргарет, — только без победителя».

Ивлин Дейд пришел на арену для петушиных боев в сопровождении своего огромного жесткошерстного волкодава. Было половина шестого утра. Бой со ставками по пять гиней должен был вот-вот начаться, но Дейд пришел сюда не играть. Его влекла надежда хоть как-то расшевелить свои чувства, которые грозили исчезнуть совсем. Кровожадные обсуждения того, какая птица умрет, а какая останется жить, не вызывали у него восхищения, но все же были лучше, чем та тяжелая, отупляющая пустота, которая окружала его словно стеной, вызывала летаргию днем и заставляла просыпаться в поту от страшных видений ночью.

— Петушиный бой — как раз то, что тебя расшевелит, — уверял его Крейтон Соамс. — Приходи. Истинное наслаждение — увидеть реакцию Уоллиса на этот бой. Я уговорил этого молокососа прийти посмотреть.

Именно ссылка на Уоллиса Экхарта и убедила Ивлина, что он должен закончить бессонную ночь посещением петушиных боев. Крейтон, казалось, торопился как можно быстрее освободить Уоллиса от всех тех черт характера, которые восхищали Дейда в юноше. Воодушевление, сочувствие, юношеский энтузиазм, что так быстро гонят кровь по жилам, та радость жизни, что заставляет молодых кидаться из крайности в крайность и проверяет их на прочность, — все это Ивлин находил у Уоллиса. Ему хотелось вновь почувствовать и понять эту радость. Он знал, что когда-то обладал ею, когда-то подобная вера в бессмертие и собственную непобедимость привела его в армию со всем присущим ей колоритом и дерзкой бравадой. Он стал военным, намереваясь схватить славу за глотку. На меньшее, чем полное ее подчинение, он не соглашался. Увы, действительность опрокинула все его планы и сама сомкнула руки у него на горле.

Сейчас он не мог точно объяснить, что такое слава. Ее явно нельзя было найти на поле битвы. Сожаление, боль, отчаяние, смерть — вот что на самом деле сопровождало войну. Да, там проявлялась самая сущность хорошего и плохого в сердцах и душах людей, но смерть, приходила ли она в своей взрывающейся кровавой ярости, или подбиралась неспешно вместе с холерным поносом, не различала величественного и низменного. Она косила всех без разбору.

Он пришел в это место смерти и разрушения, пусть уготованных лишь птицам, чтобы оценить его воздействие на молодого юношу, которому еще только предстоит увидеть кровожадность людей. Он пришел также и для того, чтобы посмотреть, есть ли способ сохранить в Уоллисе то, что сам Дейд навечно утратил в себе.

Двигаясь в толпе, Дейд с непроницаемым выражением лица изучал ту часть человечества, которая находит смертельную битву достойным спортивным зрелищем. В основном это были мужчины низкого происхождения и без особого интеллекта. Кровавые виды спорта редко посещали представительницы слабого пола, те же женщины, кто рискнул появиться здесь, были неряшливыми и грубыми, со слезящимися от рома глазами и вольными манерами. В руках каждого зрителя был зажат призрачный кусочек надежды: билетик на пять гиней, которые они поставили, решая, какой из ярких бойцовских петушков заклюет, затопчет и превратит другого в безжизненную кучку окровавленных перьев.

Зазвучал гонг. Голоса на мгновение притихли. На арену выпустили птиц.

В этой тишине Дейд отчетливо расслышал шепот, который сопровождал его теперь повсюду, словно тот ветер, который гулял по ржаному полю в тишине утра битвы при Ватерлоо.

— Посмотрите, это Капитан Мертвецов! Капитан Мертвецов! — Слова возникали и пропадали в толпе.

— Смотрите, Капитан Мертвецов! Видите, там, с собакой.

Люди толкали друг друга локтями и вытягивали шеи, чтобы посмотреть на Капитана Мертвецов, чье прозвище было основано на том, что из всего полка он один остался в живых. Он больше не был военным, так как продал чин сразу же по возвращении, но прозвище осталось. Положение усугубило то несчастливое обстоятельство, что его фамилия оказалась созвучной слову «смерть» [1] .

— Дейд! — раздался громкий крик.

Он обернулся. Его звал Крейтон Соамс, невысокий, темноволосый, краснощекий красавец, который заставлял женщин падать в обморок с помощью одной своей кривоватой улыбки и смеющихся зеленых глаз. Никогда не забывая о первом хорошем впечатлении, Крей умел модно одеться, любил поговорить и всегда показывал себя с лучшей стороны, кроме тех случаев, когда пьянствовал с друзьями. Он несся по жизни как ураган. В нем не было никаких недомолвок, скрытых чувств или темных глубин. Ивлин Дейд и Крейтон Соамс были полярными противоположностями, но эти различия и притягивали их друг к другу.