— Со стужи! — кричит генерал, — Со стужи!

— С жары! С жары! — перекрикивает адмирал.

«А мне всё одно, — думает солдат. — Что жара, что стужа! И с той, и с другой знакомы».

Подкинул царь монетку, поглядел, как упала.

— Первой будет стужа, — говорит. — Принимайся за дело, батька-Мороз!

Едва успела царская свита во дворце схорониться, как упала на двор стужа лютая, мороз трескучий. Всё живое в лёд обратилось. Камни и те покряхтывают.

Адмирал и генерал стоят, не шевелятся — не живы, не мертвы. В шубах на трёх мехах так заиндевели, будто копны сена среди поля.

А солдат кафтан потуже подпоясал, ногами притоптывает, руками по бокам прихлопывает — то присядет, то привскочит. Уши, нос да щёки разотрёт. Пробежится по двору из конца в конец. И сам себе командует штыковую атаку:

— Коли! Бей! Коли! Бей!

Такой вокруг него пар, словно только что солдат из бани. Морда красная. Известно, солдат только на морозе да на огне краснеет.

Чем батька-Мороз свирепей, тем солдат прытче. Не угнаться за ним!

— Ну, довольно! — говорит царь Пётр. — Мороз на славу постарался, теперь поглядим, кто жив остался!

Сразу схлынула стужа. Весна на дворе. Птицы снова запели, и деревья ожили.

Вышел царь со свитой из дворца. Глядят — солдат стоит на вытяжку, а генерал его распекает. Мол, в штыковой атаке колол криво и бил с промахом.

— А что же адмирал? — удивился царь, — Почему шубу не скидывает?

Подошли всем миром к адмиральской шубе — кое-как отворили. И выпала оттуда толстая сосулька в мундире…

— Вот оно что! — нахмурился царь. — Стало быть, плохенькая одежонка! Похороните адмирала со всеми почестями, как павшего на поле боя. А мы пока спор закончим…

— Да ведь я, царь-батюшка, уже выиграл! — взмолился генерал. — Неужто мне с простым солдатом тягаться?

— Спор есть спор! — прикрикнул царь. — Тут чины не в счёт! Эй, ваше сиятельство, ясно Солнышко, твой черёд!

И только укрылся царь со свитой во дворце, как окутало двор небывалым жаром. Огня нет, но горячее любого пекла! Реки, ручьи да озёра в миг высохли. Леса да поля почернели. Звери в глубокие норы забились, еле дышат.

Генерал совсем никудышен — глаза выкатил, язык вывалил! Ну, точно пёс-доходяга.

А солдат как ни в чём не бывало — марширует по двору, каблуком пыль вбивает, носочек оттягивает. Любо-дорого поглядеть, какая бравая выправка.

Старается Солнце, печёт так, как ни в какие прежние времена!

Генерал уже сморщился, будто груша сушёная.

А солдат сабелькой поигрывает, усы подкручивает.

— Эх, Солнце, зря пыжишься! — говорит. — Ты же русских солдат в боях и сражениях видело! Там пекло, не чета нынешнему, там преисподняя, и то — сдюжили!

Притомилось Солнце, затуманилось сиятельство, и утёк со двора небывалый жар.

Вышел из дворца царь со свитой. Глядят — солдат краснощекий несёт караульную службу.

А генерал — сущая головешка! Вместо орденов зелёные огоньки мерцают, тлеют, затухают…

— Значит, и этого похоронить, — прищурился царь. — С почестями, знамо дело, как павшего в бою! А тебе, солдатина-молодчина, быть отныне очень высоким чином — генерал-адмиралом…

— Ваше величество, дозвольте узнать! — кланяется солдат. — Может ли такая шишка, иначе сказать, чин — в кафтане ходить?

— Эко хватил, братец! — говорит царь Пётр. — Это непорядок! Не по уставу!

А солдат своё гнёт:

— Окажите милость, ваше величество, оставьте меня в солдатах! По мне, драный кафтан, когда он на месте, дороже любой шубы и мундира…А без чинов, глядишь, меньше шишек!

— Ну, будь, по-твоему, служивый, — улыбнулся царь. — Сказывают, плох тот солдат, что не желает стать генералом, да теперь знаю — брехня это…

И выдал царь-батюшка солдату жалованье на три года вперёд — на телеге не увезти.

Хоть по уставу на солдатском кафтане нет карманов, да вся получка куда-то упряталась — уж такие, видно, хитрые заплаты солдат смастерил.

Недаром сказано, солдат — добрый человек, да кафтан его — хапун. Да, может, и это тоже брехня, как выражался сам царь Пётр Великий.