Они уселись неподалеку от витрины с алмазами, и это обеспокоило служителя, одетого как распорядитель на похоронах. Он настороженно следил за этими громко разговаривавшими иностранцами. У Януша из кармана выпала маленькая карта «Totius Silesiae». Генрик поднял ее.

— Что это у тебя? — спросил он.

— Понимаешь, это маленькая карта Силезии, — в некотором замешательстве пробормотал Мышинский. — Вот тут, видишь, — он ткнул пальцем в карту, — тут гора Святой Анны.

Эдгар тоже склонился над картой.

— Что это за гора Святой Анны? — спросил он.

— Ну, есть такое место в Силезии, — ответил Януш.

И вдруг понял, что не может рассказать своему другу о тех чувствах, которые вызывала у него эта маленькая карта. И о вчерашней встрече с Янеком Вевюрским тоже не может рассказать, так как Эдгар попросту ничего не поймет.

— Он, видите ли, «обречен на александринизм», — повернулся Януш к Генрику.

Эдгар рассмеялся.

— Не придирайся, Януш, — сказал он. — Мне кажется, что все эпохи упадка очень похожи одна на другую. Трудно выйти за рамки подражательства, повторения избитых форм. Повторяю… Не могу же я, например, создать новую форму, потому и вынужден обращаться к старым: либо соната, либо симфоническая поэма… Ну а дальше? Все это уже было. Невозможно разорвать эту, если можно так выразиться, скорлупу культуры… Это безнадежно.

Генрик прервал его, обратившись к Янушу:

— Знаешь, с кем еще я договорился встретиться здесь? Приехал Керубин Колышко.

— Неужели? — рассеянно спросил Януш.

— А что ты думаешь обо всем этом? — очень серьезно спросил Эдгар.

— Ну вот, затянул старую песню, — отмахнулся Януш.

— Знаешь, Виктор Гданский дал нам денег на оборудование баржи художников на Сене. Через несколько дней она будет готова, — снова вмешался в разговор Генрик, желая, по-видимому, переменить тему, так как рассуждения Эдгара явно его раздражали.

— Что же на ней устроят? — спросил Шиллер.

— Обычный ресторан, как и на других баржах, — ответил Генрик, — это теперь модно. Во время выставки будет несколько таких судов.

— А когда откроется выставка?

— Пятого мая.

— Ага, значит, и мы увидим ее, — сказал Эдгар.

Они помолчали с минутку. Генрик встал, чтобы сходить за Колышко, с которым он уговорился встретиться в другом зале. Януш и Эдгар остались одни.

Януш заговорил с видимым усилием:

— Не люблю я, когда ты так говоришь. Ведь не искусство же стало для тебя источником такого пессимизма? Как можешь ты жить и творить, если и впрямь так мыслишь?

— Но мне кажется, что мой инстинкт художника сильнее того, о чем я думаю… — медленно проговорил Эдгар.

— А мне знаешь что кажется, — снова начал Януш, будто сдвигая тяжелый камень. — Мне кажется, что так больше нельзя.

— А как же нужно? — спросил Эдгар.

— Что значит как же? Да обычно, но только со страстью, что ли… и чтобы для людей…

Он вспомнил вдруг вчерашний рассказ Янека о том, как дрались под горой Святой Анны и как пели эти «силезские дьяволы». И каким, по существу, балаганом было все это Силезское восстание, и во что превратило перемирие министерство иностранных дел. И ему стало даже забавно, когда он подумал, что стоит на рубеже двух столь различных миров. Он ровным счетом ничего не мог рассказать Эдгару о Силезском восстании, но и Янек Вевюрский вряд ли поймет что-нибудь, если попытаться ему пересказать мысли и слова этого известного композитора. Янек наверняка ничего не поймет и, пожалуй, выругается, а Янка обязательно одернет: «Не кипятись!» Януш тихо засмеялся.

— Ты почему смеешься? — спросил Эдгар.

— Видишь ли, я не чувствую себя «обреченным на александринизм». Есть теперь во мне нечто такое, что спасает…

— Что, например? — насмешливо спросил Эдгар.

— Вера в человека.

— Вера в человека? — раздраженно воскликнул Эдгар. — Это еще что такое?

— Ну, этого я тебе объяснить не сумею, — отозвался Януш.

Он был страшно зол на себя, чувствуя, что выглядит сейчас очень наивным. Но перед Эдгаром он всегда робел и в его присутствии наивно формулировал мысли и упрощал определения.

— В чем эта штука проявляется? — продолжал допытываться Эдгар.

— Вот именно. Все дело в том, — пробормотал Януш, — что во мне она пока еще совсем не проявляется.

— Так как же ты хочешь, чтобы я понял или усвоил, — с упреком сказал Эдгар, — то, что и в тебе совершенно не проявляется?

— Но должно проявиться! — воскликнул Януш.

— Ты мне голову не морочь, — рассмеялся Эдгар, — я-то хорошо знаю, что о тебе думать. Уж я тебя знаю.

— Я и сам-то себя не знаю.

— Может быть, сам себя и не знаешь. Зато я тебя знаю хорошо.

Пришел Генрик в сопровождении Керубина. Поздоровались. Януш и не пытался быть приветливым.

— Ты будешь завтра у Гданского? — спросил он у Генрика.

— Нет. А ты?

— Я должен там встретиться с Ариадной.

— Ах, вот как.

— Который это Гданский? — спросил Керубин, знавший все обо всех. — Этот католик?

Януш не имел ни малейшего представления о том, католик ли Виктор Гданский.

— Тот самый, — ответил за него Генрик.

— Ариадна? Тарло? — снова спросил Керубин. — Не та ли, что собралась в монастырь?