Этого человека звали Назарий Хреново.

Итак, поскольку Ирина не знала, что за ней подсматривают, то раздевалась она без особого оптимизма. Она бы хоть подкрасилась, пластинку поставила, а так… А так она даже ревела и ругалась разными нехорошими словами. И раздевалась очень медленно. На одно платье ушло минут пятнадцать, хотя и снимать-то там было нечего. И всё это время за ней наблюдал Назарий Хреново. Он видел в этом эстетическое наслаждение. У него даже глаза горели – хоть этого никто не мог видеть. То есть он не работал на публику, а действительно испытывал эстетическое наслаждение.

Ирина раздевалась медленно по той причине, что при этом внимательно рассматривала каждый обнажавшийся синяк и называла разными нехорошими словами их авторов. Синяков ей насажали проститутки, которые решили работать под политических. Эти проститутки попытались шугануть Иру с её рабочего места, а когда встретили сопротивление, избили её ногами и пригрозили, что в следующий раз подпортят товар. Дело в том, что из-за участившихся пикетов Учреждения её место стало очень прибыльным: здесь иногда появлялись даже корреспонденты зарубежных изданий.

Мы не станем здесь передавать слов, которыми Ира клеймила своих обидчиц, ибо в нашем лексиконе пока не место таким словам. Хотя, собственно, почему не место? Почему подцеплённое у латинян "проститутка" мы употребляем даже в отношении наших политических противников, а его отечественный эквивалент – боронь Боже даже в прямом значении? Почему человек в наших текстах копулирует, совокупляется, трахается – почему он не может просто по-человечески… М-да. Что мы, животные какие-нибудь, или трахнутые? Почему под запретом оказываются слова, обозначающие лучшее, что есть в человеческих отношениях? И почему, наконец, романтически настроенный читатель благоговейно улыбается, когда лошадей поплёскивают по крупу, и приходит в истерическое негодование, когда встретит в тексте слово "жопа"? Что, у коней зады романтичней, чем у нас? Или у нашего человека не может быть жопы? Ну без секса еще куда ни шло, мы уж как-нибудь – почкованием там, или тиражированием, – но без жопы-то как?!

Тем временем Ирина продолжала раздеваться. Но всё-таки уж очень это было долго. Между правым и левым чулком Назарий даже успел вздремнуть. Зато потом не отводил глаз ни на минуту. С замирающим сердцем он смотрел, как Ира расстегивает бюстгальтер, как она бережно приподнимает и рассматривает груди. А когда нечаянная стриптизерша взялась за резинку панталон, Назарию перехватило дыхание от эстетического наслаждения. Но в последний момент Ира подошла к окну и задёрнула штору. Назарий Хреново разочарованно вздохнул и посмотрел вниз.

Ему оставалось пролететь каких-нибудь пятнадцать метров.

Пришло время вспомнить о Моне Шузмане по кличке Фарт, которого встреча с манекеном привела в психолечебницу с ярко выраженной феминофобией. Как вы помните, в стенах обители скорби Моня связал свою жизнь с медсестрой по имени Зоя.

Как муж передовой работницы, Моня имел в больнице определённые привилегии. Эти привилегии выражались в том, что он лежал в уютной двухместной палате образцового содержания. На время отсутствия соседей эта палата служила ему и Зое семейной спальней. Однако в последние дни в городе происходили всё более сумасшедшие события, больница была переполнена, и у Мони появился сосед. Это был Осман Аллахвердиев, шеф-повар ресторана "Казбек". Осман заболел сильным нервным расстройством: он не переносил вида закрытой посуды. В кастрюлях, чайниках, даже в ночной вазе – везде ему мерещились отрезанные головы.

В тот вечер Моня выпил слишком много чаю. Стаканов семь или восемь. Конечно, не следовало. Или, по крайней мере, надо было сходить перед сном. Поленился. Поэтому – сам виноват.

Итак, снится Моне сон. Сидит он будто на концерте знаменитой певицы. Музыка играет, певица песни поёт, все слушают, и Моня со всеми. Эстетическое наслаждение испытывает. А Монин сосед – солидный такой, шикарно одетый, с лицом соседа по палате – тот аж глаза закрыл, рот до ушей – вот как слушает. Моня потихоньку, потихоньку – и к соседу в карман. И в этот момент ему ка-ак приспичит! Вскакивает, протискивается, задевая носы и колени, бежит по проходу, мимо приседающей от хохота контролёрши, ищет глазами спасительную табличку со стрелкой, наконец находит, вниз, налево, ещё раз налево, вбегает, рвет молнию, ищет, ищет… ищет… "Манекен?!" – громом поражает страшная догадка. "Да, но ведь это… ведь это – я!"

"Это – сон. Я сплю!" – находит Моня единственно верное решение и приказывает себе проснуться. Просыпается – долго, мучительно, словно выныривает из страшной глубины. Наконец – белый потолок, серый прямоугольник окна, мощный храп со свистом соседа по палате. От сна осталась только невыносимая резь внизу живота. Моня вскакивает, находит тапочки, выбегает в коридор, туалет в конце коридора, но…

Перед ним идёт кто-то, одетый совсем не по-больничному. Мощная стройная фигура, облегающий костюм, широкополая шляпа, в левом ухе – золотая серьга в форме морского конька, изумрудный глазок. Я где-то видел эту серьгу, где я мог её видеть, господи, это же…

Урман оборачивается на зов, всматривается, чуть насмешливо щуря глаза, наконец узнает:

– Ба, кого я вижу! Здорово, Фарт, – идёт навстречу с раскрытыми объятиями. – Ну и нарядился же ты, парень, – похлопывает по плечу, затем темнеет, некоторое время с мрачной тревогой в глазах смотрит на Моню. – Ну и кликуха у тебя… А что, давай посмотрим, не пропал ли твой фарт, – Урман переворачивает руку ладонью кверху: на ладони лежит колода карт. – Вытащи мне карту, Фарт.

Моня вытаскивает карту, подаёт Урману. Странная карта, похоже на джокера, но это не джокер – человек в тяжёлом красном плаще-домино, лица почти не видно под капюшоном, только внизу – чудовищный оскал. Невыносимая резь, – "Ладно, Урман, я мигом", – Моня бежит в туалет, проклятая молния, заело в самый неподходящий момент, постой, причём здесь молния, я ведь должен быть в пижаме. Что за чёрт, неужели всё ещё сплю, когда же я проснусь, Моня долго и мучительно рвёт тяжёлые сети сна, наконец – белый потолок палаты, нетихий храп Аллахвердиева, Моня вскакивает, распахивает дверь и… сталкивается с человеком в красном плаще-домино. Домино отбрасывает капюшон, под которым оказывается золотая хохочущая маска, длинные рыжие волосы струятся на плечи.