Но тот даже договорить не дал.

– Я все возмещу! Я отвезу в лучшие клиники! Я оплачу любые операции! Я сам буду за ней ухаживать!

У него сразу появился интерес к жизни, ведь богатыми становятся те, кто любит и умеет быстро и по-деловому рассекать проблемы, как кокосовый орех: вжик – и пополам. А там внутри (главное быть уверенным) – райское наслаждение.

И когда все более или менее организовалось: Валька пыхтела сквозь бинты на больничной койке, родители отбыли домой передохнуть, медперсонал получил подъемные на совершение последующих подвигов во имя милосердия, – наш миллионер, осторожненько ведя свой преступный джип, поехал по магазинам и вернулся в палату с тысячами вкусных вещей и всякими девическими радостями: душками, помадками, пудрочками, гельчиками, кофтюльками, топиками и многим другим. Он разложил это все по палате и сел смотреть на молодую, едва не загубленную им жизнь.

Валька уже была не в отключке, а просто спала от скуки. Богатый дядька вспомнил, как поднял ее на руки, чтоб засунуть в машину, и ему показалось, что тогда он увидел ее лицо, и было оно невыразимо прекрасным: закрытые глаза, густые ресницы, тонкая линия носа, пухлые губки. Он и тяжести ее не почувствовал, прям невесомая свисала она с его рук, как драгоценная шелковая шаль.

Сердце его запылало удивленной нежностью. Так уже было с ним однажды в детстве, когда совсем молодая его мама с пушистыми светлыми волосами вокруг головы дала ему подержать желтого невесомого цыпленка, и он боялся дышать, чтобы не сдуть маленького с ладошек. И потом так крепился, так боялся за него, что не выдержал и заплакал от жалости.

Он про это давным-давно забыл и сейчас не вспомнил, только умиление и комок в горле бередили что-то давнопрошедшее.

Вальку разглядеть было невозможно. Из загипсованной руки торчали пальцы с обгрызенными ногтями, да чумазая пятка высунулась из-под одеяла. И тогда этот богач взял полотенчико, намочил его теплой водичкой, чтобы протереть бедные Валькины ступни, как это делала его мама ему маленькому. И одну ступню он даже успел отмыть, но тут Валька проснулась от щекотки и пхнула его другой, грязной еще ногой, под дых, отгоняя злого духа привычными междометиями: «Иди ты на фиг, мымзел любанутый…» Но свободе слова мешали бинты, и слышен был только нечленораздельный вой.

Миллионер решил, что сделал девочке больно, и оставил пятку недомытой. Он сел опять без дела, и от праздности к нему тотчас же полезли приятные, как душистый горошек, и цепкие мысли-мечты. Он решил, что прям влюбился в Вальку (во размяк, а?), что она такая ему являлась еще в детских снах в виде феи или девочки-эльфа (и на старуху, как говорится, бывает проруха, и на богатого жлоба).

Он стал думать, как разведется с женой. Она у него была первая красавица всей страны, а потом континента, по имени которого назвали новые приятные деньги. За это он и женился. Взял за высшее качество. Но жил с ней уже долго. Восемь лет. Красоты она не истратила ни на медный цент. Как была, так и осталась. Даже лучше. Но скучно ему было по-тюремному, хотя она могла в любой момент развлечь его беседой на всесторонние темы: от светских сплетен до политических противоречий. Кроме того, по его желанию, их были счастливы видеть на самой гремучей премьере или самой престижной вечеринке. Но желания-то как раз у богача не было. Полная бездуховность.

Ведь именно об этом он и размышлял перед тем, как сбить тоже недовольную жизнью Вальку. А теперь он был уверен, что в его книге жизни открылась новая страница. Самая, может, интересная.

А Валька вообще не врубалась, чего это непонятно кто у ее ног окопался. Если санитар – должен мыть пол, проветривать помещение и манать себе в другие палаты. А если не санитар, то чего вообще? Но потом она опять забылась и сквозь дрему мечтала о дальних странах с морями и горами и о себе в них, красивой, как незнамо кто. Она умом понимала, что лицо у нее расквашено всмятку, и какая там должна быть образина, если и при хорошей жизни существовали причины для недовольства. Но когда человек весь в марле и кое-что из частей тела переломано, он на некоторое время не расстраивается из-за внешнего вида, а кидает все силы на подмогу серьезно поврежденным участкам. Домой-то Вальке все равно не хотелось: даже если с зажатым носом благополучно миновать все ступеньки и пролеты лестничной клетки и попасть в родное логово, радости не прибавится. Родители ее хоть и жили дружно, но в последнее время цапались по любому поводу. Мать никак не могла смириться с нетвердой поступью, невнятными речами и перегарным духом, приносимым в дом батяней после рабочего дня. Несмотря на то, что работал папа Вова во имя семьи и на ее благо, матери безотчетно хотелось чего-то другого. Красивого, романтичного. Слов или поступков благородных. А у нее каждый день рынок и расплывчатый желеподобный законный спутник жизни по вечерам. Не говоря еще о неблагодарной Вальке, которая делать ничего не хочет. И вот родители повадились каждый вечер хором кричать друг другу: «Да сколько же можно! Я так больше не могу! Да когда же это кончится!» И им причем не надоедало. Может, для них это было как караоке для японцев: те попоют-попоют после трудового дня, задобрят алчущие духовной пищи души – и с новыми силами в житейские волны. Но нет, караоке все же как-то безопасней: льется песня, и ты даже можешь присоединиться к разряжающемуся члену семьи и подпеть. А от семейного ора хочется бежать далеко-далеко и навсегда.

Так что Вальке было даже очень хорошо, что такая передышка получилась. В больнице тихо. Тем более в отдельной палате. Лишь бы родители не очень часто навещали. Или хоть не вместе. Но они пришли вместе, а как же. У Вальки не было даже сил привычно напрячься по поводу предстоящего дуэта. К счастью, в их повседневной программе произошел сбой: они очень удивились, застав у ног дочери безмолвно сидящего убийцу юной жизни среди кучи всяких промтоварных сокровищ. Правда, виноватый миллионер предпочел немедленно покинуть палату, пятясь задом и вежливо кланяясь.

Родители привычно разбились на противоборствующие группировки и принялись выяснять отношения, сидя с разных сторон Валькиной кровати. Мать заявила, что бросает все, что ненавидит рынок, торговлю, такую жизнь вообще. Она, может, всю жизнь мечтала о красоте и покое, а что получилось! Отец возражал, что и он достоин большего, что раньше он учил самолеты летать, а теперь вот… Ради них всем пожертвовал. А единственную дочь не уберегли! И в чем тогда смысл?

И тут в палату вполз влюбленный богач, полный творческих планов. Он, естественно, подслушивал за дверью, как это водится у деловых людей. Он очень надеялся, что они будут стенать, выть и жаловаться на отсутствие денег, а он тогда вскочит в помещение и предложит крупную сумму. Не полцарства, конечно, но достаточно много, чтобы поразить этих людишек. И родители сразу его полюбят. Тогда легче будет добиваться Валькиной взаимности. Обычно-то девушки и их матери, предвкушая его возможности, начинали любить его сами. Но тут все же была другая ситуация. Это его больше всего и подогревало.

Семья Федоткиных глядела на незваного гостя – родители с ненавистью, Валька как на надоевшую муху (чем бы прихлопнуть). Богач немедленно предложил материальную помощь. Ничего еще сегодня не дегустировавший и оттого легковозбудимый папа Вова в самой резкой форме отказался. «Ишь, ребенка чуть не насмерть, а еще крышевать просится», – поддержала линию мужа мать. «И пусть все штуки-дрюки забирает. Он чего, издевается, что ли? Как я это надену? На гипс? – наябедничала Валька. – Чего он сидит тут, ноги мне моет?»