— Но кому он мог понадобиться, этот ваш метеорит… на букву «ха»? — вяло поинтересовалась Эмма. — Или как его там?

— Хондрит!

— Вот именно. Я и говорю: кому он мог понадобиться, этот ваш хондрит?

— Вообще-то это небесный камень, Эмма. Понимаешь? В старину таким камням даже поклонялись. Знаешь, сколько ему лет?

— Понятия не имею.

— Ну вот, — грустно укорила ее я. — А туда же… рассуждаешь!

— Ну и сколько ему лет? — вздохнула сестра. — Миллион?

— Три с половиной миллиарда. Он почти ровесник нашей Земли.

— Да, это много, — согласилась Эмма. — И кому могла понадобиться такая рухлядь?

— Но Эмма… — перебила я сестру.

— Да наша тетя Агнесса и профессор Горчицкий, — вздохнула в телефонную трубку Эмма, — как коллективная Спящая Царевна! Заснули в своем отделе минералогии на десяток-другой лет и не заметили, что за это время случилось. Какой хондрит?! О чем ты, Элла, дорогая? За это время разворовали целую империю! А вы там переживаете из-за какого-то камушка? Бриллианты из госхранилищ вывозили на миллионы долларов — и ничего… Получили люди по нескольку лет, как за украденную козу. Успокойтесь, родные! Да фиг с ним, с этим хондритом!

Однако все мои попытки успокоиться самой и хоть немного успокоить убитых горем Горчицких оказались совершенно бесполезны.

Надо было видеть этих несчастных стариков! Профессор, который привык пылинки сдувать со своих экспонатов, находился на грани сердечного приступа. В доме пахло лекарствами. Тетя Агнесса то и дело роняла слезинки, чувствуя себя самой виноватой в этой истории — ведь именно она ушла со своего «боевого поста». А я…

Я уезжала с грустным предчувствием, что, возможно, в следующий «сдвоенный» день рождения уже не увижу их. Ведь самые тяжелые болезни, как считает современная наука, начинаются именно с отчаяния.

А я оставляла моих милых стариков в отчаянии и печали.

Но жизнь в Москве понемногу отодвинула неприятные воспоминания об этой истории в дальний угол. Моя жизнь вошла в обычную колею.

Однокомнатная квартира, преданный друг тойтерьер Диди, на обед салат из моркови и на ужин салат из шпината. И вечный душевный разлад, что важнее купить: краски или новые туфли?

«У тебя все смешное, — говорил когда-то мой бывший муж, — имя, фамилия, профессия… И сама ты, Элла, смешная. Настолько смешная, что плакать хочется».

Следует уточнить, что, говоря о профессии, он имел в виду, что я художница. То есть человек, занимающийся непонятно чем и неизвестно зачем. Поскольку это «непонятно что» не приносит практически никакого дохода. И тут он был полностью прав.

Единственный мой доход — это трактир «Ядрена-Матрена». Его хозяин Славик Чугунов в третьем классе был немного в меня влюблен. Школьная любовь. Чувство было недолгим, потому что уже в седьмом Славик стал отрываться от учебного процесса и терять связь с образованием. Но, очевидно, воспоминание об этом чистом детском чувстве он пронес через всю свою непростую жизнь.

Поэтому Славик Чугунов разрешает мне сидеть в углу его трактира, неподалеку от «телеги с закусками», и рисовать — на заказ — посетителей «Ядрены-Матрены». Они жуют, а я рисую. К тому времени, когда подают десерт и кофе, у меня уже готов портрет. Иногда я успеваю даже к горячему.

Если случается, что кому-то из посетителей портрет понравится, — они его покупают. Так я и живу — что нарисую, тем и поужинаю.

Самое же удобное, что трактир этот находится совсем близко от моего дома — не надо тратить времени на дорогу!

Что касается денег…

Почему-то считается, что настоящему художнику деньги не нужны. Они ему якобы только вредят. «Художник должен страдать и бедствовать». «Зайца надо гнать». Интересно, что обычно это говорят как раз охотники, у которых с финансами все в порядке.

Но я, видно, художник ненастоящий. Потому что так не считаю. С удовольствием получала бы побольше, а страдала поменьше. Устроилась бы на нормальную работу, сидела бы в каком-нибудь офисе и получала нормальную зарплату. В общем, жила бы, как все люди, «радуясь тому, что можно купить за деньги». Но, увы, увы… Рисование, по всей видимости, единственно возможная для меня форма существования. Не рисовать я, к сожалению, не могу. Возможно, все дело в том, что я слишком легко уязвимый, слишком ранимый человек. А когда я рисую, то переношусь в мир, в котором меня никто не может обидеть.

Вообще-то работа в «Ядрене-Матрене» — это неплохая работа. Особенно учитывая то, что Славик по старой дружбе великодушно разрешает мне приносить с собой Диди.

Диди лежит у меня в ногах, в своем рюкзачке, а я рисую посетителей трактира.

И в тот вечер все именно так и было.

А потом появился этот человек. Человек как человек. Заказал борщ, горилку, мясо по-карпатски и запеченные баклажаны.