– Я что, правда сказал «с офицерскими зверями»?

– Еще как правда. А между тем в тексте чина отпевания этого нет.

– Ну, наверное, слышал где-нибудь. Точно, слышал. – Стренджвика все еще потряхивало.

– Ну ладно. А что за гимн ты распевал во весь голос, пока не заснул? Что-то про милость и любовь – помнишь?

– Попробую вспомнить, – покорно прошептал мальчик и начал бормотать нечто наподобие этого: – Что скажет человек в сердце своем про Господа своего, истинно, истинно говорю вам, от века дарует Бог снова и снова ему славную милость Свою… и какую-то там любовь… – Он закатил глаза и снова вздрогнул.

– А это ты откуда взял? – не отставал от него Кид.

– От Годсо, двадцать первого янва… Ну как я мог кому-то сказать, что он собрался делать? – внезапно вскрикнул он неестественно высоким голосом, срываясь на писк: – Я ведь уже знал, что она умерла!

– Кто умерла? – спросил Кид.

– Моя тетя Армин.

– И об этом была телеграмма, которая пришла тебе в Фампу? И это ты мне хотел рассказать сейчас, когда я тебя поймал в коридоре, а ты сначала кричал «Тётя!», а потом, когда я схватил тебя за шиворот, перешел на «Боже!», так ведь?

– Доктор, вы меня насквозь видите. Это все она. Ну откуда мне было знать, что он там задумал с этими печками? Мы все ими постоянно пользовались. Богом клянусь, я сначала так и подумал, что он просто хочет погреться перед отъездом. Откуда же мне было знать, что дядя Джон решит всерьез заняться семьей? – Стренджвик рассмеялся страшным смехом, и из глаз у него потекли слезы. Кид подождал, пока тот успокоится, и продолжил:

– Так. Почему ты назвал Годсо дядей? Он вправду был твоим дядей?

– Нет, – ответил Стренджвик, закрыв лицо руками. – Но мы его знали с рождения. Он давний папин знакомый. Они дружили с папой, и с мамой, и со всеми остальными, вот мы и звали его дядей, как все дети.

– Что он был за человек?

– Самый лучший на свете человек, сэр. Отставной сержант с небольшими сбережениями, довольно зажиточный, самостоятельный и очень гордый. У них в гостиной была целая выставка индийских диковинок, и они с женой позволяли нам с сестрой их рассматривать, если мы себя хорошо вели.

– А он не слишком ли стар был для фронта?

– А его этим не смутишь. Он в первые же дни войны нанялся сержантом-инструктором в батальон, а когда батальон послали на фронт, он с ним и увязался. А когда я из учебки выпустился в семнадцатом, он меня сразу записал к себе во взвод. Я думаю, его мама попросила.

– Я и не знал, что вы были так близко знакомы, – заметил Кид.

– А он этого и не показывал. У него во взводе не было любимчиков, но зато он маме во всех подробностях писал и про меня, и про все, что у нас творилось. Знаете, – Стренджвик снова заерзал на кушетке, – мы же были знакомы всю жизнь, жили через дорогу и вообще… Ему было сильно за пятьдесят. Боже мой, Боже мой! Как же все, черт возьми, сложно, если ты молодой! – Он заплакал. Но Кид не давал ему спуску и продолжал допрос:

– Итак, он часто писал твоей матери про тебя, так?

– Да. У мамы было плохо с глазами после бомбежек. Там сосудики полопались, у нее в глазах, когда она сидела в подполе, а вокруг падали бомбы. Она очень плохо видела, и ей наши письма читала тетя. Вот сейчас я про это вспоминаю и думаю, что…

– Это та самая тетя, которая умерла и про которую была телеграмма? – не отставал Кид.

– Да, тетя Армин, мамина младшая сестра. Ей было под пятьдесят. Надо же! Меня ночью разбуди и спроси – я бы сразу сказал, что она вся была как открытая книга, у нее в жизни не было ничего, что все вокруг не знали бы, причем все всё знали всегда, она никогда ничего не скрывала. Она присматривала за нами с сестрой, когда ее просили… ну мало ли что, коклюш, корь… Она помогала маме, и мы у нее дома дневали и ночевали. Дядя Армин был краснодеревщиком и еще приторговывал старой мебелью, и мы у него в сарае все время играли. У них не было детей, и когда война началась, она говорила, что это даже к лучшему. Но она редко пускалась в рассуждения о своих чувствах. Все держала в себе, ну, вы понимаете. – Он искательно заглядывал нам в глаза.

– А она что была за человек? – спросил Кид.

– Большая такая женщина, в молодости была красивой, кажется. Но мы ее видели с рождения и ничего особенного в ней не замечали, разве вот только… Мама ее звала по имени – Белла, а мы с сестрой – только «тетя Армин».

– Почему?

– Нам казалось, это имя ей больше подходит, она вся была такая медленная, уверенная, двигалась мощно, как армия.

– И это она читала твоей матери письма?

– Каждый раз, когда приходила почта, она переходила дорогу, брала ее и шла к маме. И больше мне нечего про это сказать. Вот кто бы меня ни спросил, я только это и могу сказать. Как они могли все это на меня взвалить тогда? Потому что… потому что если мертвые не воскресают, то что будет со мной и со всем, во что я верил? Вот вы мне скажите, что? Я… я…

Но Кид не давал себя сбить:

– Сержант ей все про тебя написал, правда?

– Да что он мог такого уж особенного про меня написать? У нас дел было невпроворот. Но он про меня ей писал, да, и это очень маму радовало. Я-то сам едва пару слов могу связать в письме. Я берег все до побывки, мне же были положены две недели отпуска каждые полгода, и еще каждый раз день сверху… мне повезло больше, чем всем.

– И приезжая домой, ты рассказывал и про сержанта, да? – продолжал Кид.

– Наверное, они от меня этого ждали, но я как-то об этом не думал тогда. Я слишком был погружен в свои дела. Дядя Джон, когда я бывал на побывке, всегда писал, что там у них происходит и чего мне ждать по возвращении в часть, и мама просила ей это тоже читать. А потом я должен был ходить к его жене и пересказывать всё ей. А ведь еще была девушка, на которой я собрался жениться, если выживу, после войны. Мы даже ходили по магазинам вместе, приценивались…