Шрифт:
— Вот именно!.. Именно!.. Так и есть: кто нами командует, тот на нас выпускает чёрта, а мы всё ищем Бога, чтобы он помог нам, и не находим… А раз так, то я и говорю: надо его, Бога-то, сделать!
Долго пили чай и говорили на ту же тему. Завьялов впрочем скоро смолк и задумался, прислушиваясь к перекрёстному разговору Загады, Весновского и Травина. Соня изредка вставляла краткие замечания и всё что-то обдумывала. Безмолвный, угрюмый Пётр не проронил ни слова, и никто не знал его мнения.
Когда расходились, довольный беседою Завьялов сказал:
— Ну, теперь я кое-что смекаю!.. Может, скоро брошу и служение капиталу…
Он крепко пожимал всем руки, улыбался, а глаза его блестели.
— Ну, а как ты, Пётр, думаешь? — спросил он, протягивая племяннику руку.
— Как я думаю? — переспросил тот. — А вот вы выстройте Бога-то, а я потом вам и скажу, как я думаю…
И кривая усмешка озарила его мрачное лицо.
XV
Гости Травина вышли на улицу далеко заполночь, и все — Загада, Соня и Весновский — с какой-то лаской жали мозолистую руку Завьялова, как будто он объединил их всех, дав им новую задачу для разрешения.
Все ушли… В постели остался только Травин, одинокий, возбуждённый разговором и точно обрадованный чем-то и, вместе с тем, поверженный, грустный…
В его опустошённой душе ныли ослабевшие, больные струны, обрывки этих струн, чувствительные, но ещё не способные оживить душу.
Началась новая переоценка жизни и смерти. На потускневшие краски жизни налегли тёмные тона смерти…
Началась переоценка жизни не ради её отрицания, как это было вчера, месяц назад. Началась переоценка жизни ради её новых властных исканий. Хотелось укрепить эту веру, воскресить её иссякшие соки, обновить потускневшие краски и пробудить в опустошённой душе новые привязанности.
Но душа у него была вялая, больная, опустошённая… Больная была и грудь, в глубине которой совершался незримый, но равнодушный к его переживаниям процесс умирания и разложения… Бесплодно и преждевременно было изношено и его тело!
Часа в три ночи вернулся Верстов. Травин услышал, как он вошёл в комнату, скрипнул дверью, начал раздеваться и тяжело дышал.
— Николай Николаевич, не хотите ли выкурить со мною папиросочку? — крикнул ему Травин, постучав в стену.
— Нет, благодарю вас, — ответил тот.
По тону голоса Травин догадался, что сосед не в духе.
— Как глупо с вашей стороны сердиться на людей, если вы с ними расходитесь в убеждениях…
— Стыдно вам, Травин!.. Вам да и товарищам-то вашим заниматься мракобесием…
— Позвольте, позвольте!..
— Я думал, вы шутите или так только обсуждаете уродливое литературное явление, а вы… — не давая говорить Травину, продолжал Николай Николаевич.
— Позвольте, позвольте, Николай Николаевич! — кричал Травин.
И как-то странно звучали в тишине ночи их взволнованные голоса. А Верстов продолжал:
— Прислушивайтесь лучше к тому, что говорит Пётр, а не его дядюшка… Пётр не застрянет в интеллигентском болоте… Оно, болото-то, это, полно тины! У него есть отвращение к мракобесию, а это уже половина спасения… Скоро, верно, нам с вами придётся идти на выучку вот к таким как Пётр…
И Николай Николаевич не проронил больше ни слова, сколько Травин не пытался втянуть его в разговор.
Травин долго не спал в эту ночь, и как вихри мятежные его подхватывали новые и властные мысли. Слова Верстова представлялись пустым звуком.
Пережитое казалось сплошным тёмным пологом, той тьмой, какой ещё недавно представлялась ему смерть. Будущее рисовалось ярким днём, красочным в своём блеске солнечных бликов и безграничным в своих далях, подёрнутых дымкой…
«Что же будет?.. Ужели я умру?.. Умру теперь?.. — задавался он вопросом. — Умру и от меня ничего не останется… Умру и не буду участвовать в новом процессе жизни, на котором остановятся люди… И всё это будет без меня… Ужели я умру?.. О, Боже!.. Боже!..»
И это слово, повторенное дважды, он выдавил из себя бессознательно.
С ранних лет оно таилось в его душе как одинокая и тонкая свеча в безлюдном и мрачном храме, и он прятал это слово, потому что не верил в то, что оно обозначало. И даже больше, он сам погашал свет и смысл этого слова. А теперь оно невольно озарилось в его душе и вышло и встало перед ним роковым запросом, ещё не облечённым в плоть…
Какой-то злой дьявол таился в его душе… Вот и он вышел, и он приподнялся и с кривой усмешкой на губах прошептал: