Шрифт:
«Папа, – думала, глядя на него, Фиона. – Вся его жизнь прошла в школе. Сперва школьником, потом студентом, дальше учителем, и вот теперь он директор частной школы зажиточного района Эдинбурга. Всегда в строгом костюме, даже сейчас при галстуке; почему-то сегодня он выбрал галстук даремского колледжа Хэтфилд, в котором когда-то учился».
– Папа, полицейские мне не поверили. Они ничего не будут делать. И нам нужно поговорить на ту, другую тему. По поводу моей группы крови. У тебя группа А. У мамы – А. И вдруг мне сообщают, что у меня группа В. Скажи мне, что они ошиблись, а потом пойди и объясни им. Пожалуйста, папа!
Он подошел к окну и постоял, глядя на улицу. Так, как стоял недавно Бен. Уже рассвело, и открылся вид на пустые поля, за которыми поднимались высотки Гриндайкса и Ниддри [19] . Утреннее солнце милосердно припудрило их дымчатым туманом, и Фиона мысленно пожелала, чтобы хоть не полил дождь, пока она тут будет лежать.
Роджер Хейворд все еще не произносил ни слова.
– Ну ответь же мне, папа! – потребовала она сердито.
– Когда я отвечу тебе, все будет кончено, – сказал он, обращаясь к солнцу и полям, и Фионе показалось, что его голос доносится к ней откуда-то издалека.
19
Гриндайкс и Ниддри – пригороды Эдинбурга.
– Ты меня пугаешь, – сказала ему Фиона. И тут истинная правда, давно сверлившая ее сознание, наконец пробилась сквозь нагромождения обманов и смутных догадок и предстала перед ней со всей ясностью: Роджер Хейворд, тот, кто менял ей пеленки, кто научил ее ездить на велосипеде, завязывать шнурки и читать, кто водил ее в лес собирать листья, а зимой на каток, тот, кого она любила, а порой ненавидела, о ком она вспоминала каждый день и кто с тех пор, как умерла ее мать, если не раньше, занял главное место в ее жизни, – этот человек не был ее отцом.
Берлин. Декабрь 1979 года