– Мудрый план, – не могла не согласиться Алиенора.

– Я тоже так думаю, – кивнул Генрих. – А поскольку планов относительно Матильды и Алиеноры я не менял, то буду прочить эту малютку на трон Франции. Тебя ждет великая судьба, крошка, – пробормотал он, улыбаясь девочке.

– Ну, я могу только надеяться, что французский двор немного оживет к тому времени, когда Иоанна туда попадет, – сказала Алиенора, не убирая нотки язвительности из своего голоса.

– Она сама его оживит, я в этом не сомневаюсь. У нее обаяние ее матери – это сразу видно.

Алиенора знала, что муж пытается польстить ей.

– Обаяние мало что принесло мне при дворе Людовика, – фыркнула она, не желая сдаваться. – Но такой брак станет всем на пользу. Он может привести к более мирным отношениям между Англией и Францией.

– Нет сомнения, что правители Европы радостно потирают руки в надежде получить для своих дочерей такого выгодного жениха, как французский наследник, – плутовато заметил Генрих. – Но я думаю, у нас есть большое преимущество. Я всегда могу заманивать короля Франции Вексеном, как зайца морковкой!

– Говорят, Людовик вне себя от счастья теперь, когда у него появился наследник, – сказала Алиенора, вспомнив странное ощущение радости за бывшего мужа, когда она получила известие из Франции. Людовик ждал рождения сына невероятно долго, и она сама не оправдала его надежд в том единственном, что имело для него значение. Наконец Господь ответил на его молитвы, и Алиенора была рада этому. – Во Франции, насколько мне известно, были пышные торжества по этому поводу. На маленького принца возлагают большие надежды. Его уже назвали Филип Август – на манер древнеримских императоров.

– А я слышал, его назвали по месяцу, в который он родился. И еще, что ему дали прозвище Богоданный, – добавил Генрих. – Надеюсь, что при таких именах принц не пойдет в отца. Придется ему соответствовать полученным именам! – Он отдал девочку няньке, поднял кубок, осушил его и потянулся к кувшину. – Выпью еще вина, потом переоденусь, стряхну дорожную пыль и пойду приветствовать моих славных анжуйских баронов.

Алиенора смотрела на него, думая, будут ли они когда-нибудь снова близки настолько, чтобы не прикрывать отчуждение бессмысленными любезностями и общими фразами.

– Есть какие-нибудь новости о нашем друге архиепископе? – спросил Генрих. За его легкомысленным тоном слышался навязчивый интерес.

– Есть, но обрадовать тебя нечем, – ответила Алиенора. – Он по-прежнему живет в монастыре в Сансе и по-прежнему грозит тебе отлучением. Говорят, что Кларендонские конституции привели его в бешенство.

Генрих мрачно посмотрел на жену:

– Ему следует смириться с этим и признать необходимость перемен. Мое терпение на исходе.

Давно пора, подумала Алиенора, но от комментариев воздержалась, боясь нарушить установившийся между ними хрупкий мир. Поэтому она просто улыбнулась и снова позвала няньку, чтобы та привела других детей поздороваться с отцом.

Генрих пришел к ней тем вечером исполнить супружеские обязанности. По крайней мере, так это выглядело – он отбывал долг. Никогда прежде, занимаясь с ней любовью, не был он таким бесстрастным. Алиенора потом лежала без сна, мысли ее метались. Похоже, то, чего она давно опасалась, случилось, и Генри больше не любит ее, между ними теперь только брак по расчету – то, ради чего его заключили, достигнуто. Считалось, что ее чувства не имеют значения. Но они имели значение, и еще какое!

Алиенора посмотрела на спину спящего мужа, его мощные очертания были белесыми и неясными в лунном свете, проникавшем в комнату через высокое окно. Увидев Генри, она поразилась тому, каким мужественным он стал в самый расцвет своей зрелости, когда энергия переполняла его. Да, он чуть пополнел в талии, но все еще был похож на быка – широкогрудый, а чертами напоминающий льва. Как она любила и желала его! Алиенора ничего не могла с собой поделать. Из всех мужчин, что она знала – и знала в библейском смысле, – никто не мог сравниться с ним. Но теперь она боялась, что Генри больше не принадлежит ей. Подушка королевы была мокра от слез.

Двор находился в форте Сент-Джордж, великолепном замке Генриха в Шиноне, вознесшемся на высоком утесе над рекой Вьенной. Остановка была вызвана недомоганием короля и королевы. Алиенора прекрасно знала причину своей столь знакомой тошноты: она беременна в одиннадцатый раз – понесла в ту трагическую ночь в Анжере, когда поняла, что потеряла Генри во всем, что было для нее важно. Отношения между ними так и не улучшились, и теперь пропасть, казалось, расширяется. Они по-прежнему соблюдали правила хорошего тона по отношению друг к другу, разговаривали как цивилизованные люди. Несколько раз Генрих приходил к ней в постель, но Алиенора совокуплялась словно с незнакомым человеком. Она знала: муж чувствует, что она отдаляется от него, это был уход скорее инстинктивный, чем тактический, порожденный потребностью защитить себя. Алиенора говорила себе, что в королевском браке любовь играет незначительную роль: она по-прежнему жена Генриха и королева. Она была Алиенорой – герцогиней Аквитании, королевой Англии, герцогиней Нормандии, графиней Анжу и Мена. Ее положение непоколебимо, и она не мимолетное увлечение, которому ее господин мог посвятить ночь. Алиенора не могла позволить, чтобы все это внешнее обрушилось, и потому обязана считать себя неуязвимой.