Она взглянула на Пьера Блана: он больше не улыбался, а изо всех сил налегал на весла, то и дело посматривая через плечо на залив. Город был уже совсем близко, она ясно различала домики, вытянувшиеся вдоль причала, и высокий церковный шпиль.

Все это было похоже на сон, мрачный, тяжелый сон, который и она, и этот смешной коротышка Пьер Блан должны были обязательно досмотреть до конца.

Она наклонилась к нему, он на секунду поднял весла, и лодка заплясала на коротких волнах.

– Я пойду одна, – сказала она. – А ты оставайся у причала и жди меня в лодке.

Он с сомнением посмотрел на нее.

– Так будет лучше, – твердо проговорила она, положив руку ему на колено. – Если я не вернусь через полчаса, плыви к кораблю.

Он помолчал, обдумывая ее предложение, потом кивнул, по-прежнему без улыбки. "Бедняга Пьер Блан, – подумала она. – Куда подевалась его неиссякаемая веселость? Наверное, ему сейчас тоже не по себе". Они подплыли к причалу, тусклый свет фонаря упал на их лица. Под лестницей бурлила вода.

Дона остановилась на корме, держась рукой за перила.

– Не забудь, Пьер, – сказала она, – если через полчаса меня не будет, сразу же плыви к кораблю.

И, отвернувшись, чтобы не видеть его встревоженного лица, она взбежала по ступеням и быстро двинулась по улице к церкви, невдалеке от которой, у подножия холма, стоял один-единственный дом.

Из окон первого этажа струился слабый свет, с трудом пробиваясь сквозь задернутые шторы; на улице не было ни души. Дона нерешительно остановилась под окном и подула на замерзшие пальцы. Затея с Филипом Рэшли снова показалась ей опасной и ненужной. Зачем вызывать его из дома, если он наверняка скоро уляжется в постель и безмятежно проспит до утра? Дождь лил как из ведра, она промокла насквозь и чувствовала себя одинокой, беспомощной и несчастной.

Неожиданно окно над ее головой распахнулось, и она испуганно прижалась к стене. Послышалось чье-то тяжелое дыхание, протяжный зевок и звук выбиваемой о подоконник трубки – на плечо ей посыпались угли. Затем в глубине комнаты заскрипел стул, и мужской голос о чем-то негромко спросил.

Человек, стоявший у окна, ответил – Дона с ужасом узнала голос Годолфина.

– Похоже, с юго-запада надвигается буря, – произнес он. – Напрасно ты поставил корабль так близко к заливу. Если ветер к утру не переменится, ему несдобровать.

Наступила тишина. Дона отчетливо слышала стук своего сердца. Она совсем забыла о Годолфине, а ведь он был шурином Филипа Рэшли. Всего неделю назад она пила чай у него в гостиной, и вот теперь он стоял в двух шагах от нее и угли из его трубки сыпались ей на плечо.

Она вспомнила об их сделке с французом и о его обещании добыть парик Годолфина. Так вот оно что – выходит, он все предусмотрел заранее. Он знал, что Годолфин останется ночевать в Фой-Хэвене, и решил одновременно с кораблем заполучить и его парик.

Несмотря на терзавшее ее беспокойство, она не удержалась от улыбки:

Боже мой, какое безрассудство – рисковать жизнью ради глупого уговора! Но именно за это она его и любила: за умение молчать и все понимать без слов, привлекшее ее с самого начала, за способность отказываться от житейских благ и за это отчаянное, неукротимое безрассудство.

Годолфин все еще стоял у окна, громко сопя и позевывая. До нее внезапно дошел смысл его слов о неудачной стоянке, выбранной Рэшли для корабля. Она поняла, как, не навлекая на себя подозрений, выманить их из дома. Из комнаты снова послышался тот же голос, и окно над ее головой захлопнулось. Забыв об опасности, она лихорадочно обдумывала свой план. Волнения сегодняшней ночи воскресили в ней ту леденящую радость, которую она испытывала, разъезжая верхом по улицам Лондона, – – смелая, беззаботная, опьяневшая от вина и презрения к людской молве.

Однако теперешнее приключение было гораздо серьезней тех невинных забав, которыми она пыталась скрасить томительные ночные часы, когда лондонский воздух становился невыносимо душен, а приставания Гарри особенно надоедливы. Она подошла к двери и, не раздумывая больше ни о чем, ударила в большущий колокол, висевший снаружи.

В ответ послышался лай собак, тяжелые шаги, скрип засовов, и на пороге, загородив своей мощной фигурой дверной проем, возник Годолфин.

– Что тебе нужно? – сердито рявкнул он, глядя на Дону поверх пламени свечи, которую держал в руке. – Зачем ты явился в такой поздний час, когда все честные люди уже ложатся спать?

Дона отступила в темноту, будто бы напуганная этим неласковым приемом.

– Капитан послал меня за мистером Рэшли, – проговорила она. – Он хочет отвести корабль подальше от залива, пока не разыгрался шторм.

– Кого там еще принесло? – послышался изнутри голос Филипа Рэшли, заглушаемый лаем собак, которые выскочили из комнаты и накинулись на Дону.

– На место, Рэйнджер! На место, Танкред! – отпихнув их ногой, крикнул Годолфин и проговорил, обращаясь к Доне: