Из тишины, снова и снова, как при акте сотворения, возникает слово - каждый раз абсолютно иное. И этот акт сотворения воплощён в фундаментальной структуре человека.

Способность творить настолько свойственна человеку, что нам не следует относиться к ней как к чему-то исключительному и необычному, но скорее как к естественной черте, делающей человека прежде всего человеком, подобно тому, как это же делает речь. Способность творить - такая же часть фундаментальной структуры человека, как и речь.

Однако, утрать речь свою связь с тишиной, на месте, прежде занятом безмолвием, останется лишь зияние бездны. Язык растворится в её пустоте так же, как раньше растворился в тишине. По мере поглощения слов бездной, человеком овладевает чудовищный страх того, что с последним словом, исчезнувшим в этой зияющей бездне, он и сам перестанет быть собой.

Следовательно, в тишине человек пребывает на грани уничтожения (поскольку тишина может стать началом окончательной утраты слова) и возрождения.

Здесь покоится центральное место Веры: в тишине человек как будто отрекается от слова, посредством которого он стал собою, и возвращает его Богу, из чьих рук и обрёл его, веря в то, что затем снискает его вновь.

Именно в этом центральном месте Паскаль уничтожил себя, чтобы затем возродиться опять - но уже как Паскаль "Мемориала" и "Мыслей". Уничтожив самого себя, он как будто заново открыл для себя слово.

Он говорил только отрывками, и каждое предложение в "Мемориале" и в "Мыслях" звучало как впервые.

Он словно всякий раз желал начать оттуда, откуда был начат сам; как будто желал повторять опять и опять то уникальное событие первоисходного обретения слова, в котором он вновь воспрял из духовной смерти. И это не просто отрывки, но общий итог возрождения человека.

 Тишине свойственна не только исцеляющая и дружественная сила, но и сила тьмы и ужаса, смерти и зла, извергающаяся на человека из подземелий тишины. "Le silence eternal de ces espaces infinis m'effraie" (Паскаль)

Возникая из тишины, слово рискует столкнуться с разрушительной и демонической силой, скрытой в её недрах. В любой момент в нём может проявиться нечто потустороннее и угрожающее и вытеснить собою все те дружелюбие и мир, что также стремятся проступить в слове из глубин тишины.

Однако угрожающая сила демонического вторгается в слово, лишь если оно не преисполнено духом. Ибо силе духа в слове по плечу одержать верх над демоническим. Слово, ставшее обителью духа, а значит - истины и порядка, способно изгнать, изъять из тишины страх. Дух истины и порядка укрощает демонический элемент в тишине, и тогда она следует за словом, как ручное, послушное животное: она помогает слову, питая его самобытной силой тишины.

Таким образом, мы говорим на языке, освобождённом духом от власти демонического. Язык, в котором действует дух, частично охраняет человека от вторжения демонического. 

В присущем слову духе сохраняется черта божественного Логоса, наделяющего слово силой, способной подчинить себе демоническое.

Но слово, лишённое связи с духом, открыто перед всеми напастями демонического, включая и ту, что может явиться из подземелий тишины. И тогда тишина молчит не ради слова, но лишь ради себя самой: она угрожающе нависает над словом, и человека охватывает ужас: тишина грозится увести у него не только само слово, но и всякое его звучание.

Иногда человек пользуется изначальной демонической силой тишины: когда пытливый судья часами высиживает в тишине перед преступником, естественная демоническая власть тишины становится столь велика, что воля обвиняемого более не способна скрывать свои секреты. Притворство сломлено и истина раскрывается.

 Исток языка - в "доисторическом акте, о котором нам ничего не известно" (Шелер), но этот доисторический акт под стать подчинению Титанов и доолимпийских богов: не победи Олимпийцы, над землёй воцарилась бы власть потусторонней тьмы. Но ради победы духа, присутствующего в слове, над демоническим, присутствующем в тишине, тишина сначала должна была захватить мир и подвергнуть его опустошению.

До сотворения слова кругом царила одна только тишина. Весь мир принадлежал ей. Его словно бы возвели на постаменте тишины и тот возвышался над нею, будучи не более чем её окраиной. И затем явилось слово. И тогда демоническая тишина обратилась в руины, но ещё долгое время приходилось участок за участком, подобно тому, как расчищают девственный лес, отвоёвывать у тишины этот мир. Так, при содействии духа, присущего слову, в девственном лесу тишины возникла дружественная почва безмолвия, несущая и подкрепляющая слово.