Шрифт:
– Да так, – неопределенно отвечаю я. – Чи ты Маруси не знаешь? Зашипела, як шкварка, и все. Сейчас прибежит.
Говорю я так Степану, а сам смотрю на людей, идущих через вестибюль в зал. Над дверью захлебывается электрический звонок – оповещает, что собрание начинается. Собрание сегодня не простое: посвящено проводам новобранцев – значит, и мне посвящено и Степану. Но мне не до собрания. Придет Маруся или не придет?
Из зала вдруг выскочила Василинка Остапенкова. Увидела Степана, обрадовалась и тут же приняла строгий вид. Глядит на него, вроде бить собирается. А Степан на меня смотрит – боится без моего разрешения уходить к Василинке.
– Ну ладно, иди, – позволяю я ему. И Степан вместе с Василинкой убегают в зал.
Вижу, вслед за ними спешит через вестибюль Иван Твердохлеб. Я за деревянную колонну, в тень отступаю. Тем более, остановился Иван – шнурок на ботинке завязывает.
Вдруг Маруся влетела в вестибюль. Я к ней. А она сердито повела глазами и отвернулась. Остановилась возле Твердохлеба и сладеньким голоском здоровается с ним:
– Здравствуй, Иванушка!
– Да ты вроде уже поприветствовала меня сегодня, – отвечает Твердохлеб.
– Что-то не помню, – говорит Маруся. – А ты чего ищешь?
– Сердце, Марусенька, потерял, – Твердохлеб выпрямляется и так, дьявол, смотрит Марусе в глаза, что у меня даже кулаки зачесались.
– Да ну? – удивляется Маруся. – Так без сердца и ходишь? – и прикладывает к его груди руку. – А где твой значок парашютиста? – спрашивает.
Тут мне приходится еще глубже в тень ховаться.
– Внук бабки Горпины стянул, – говорит Иван. – А Максим выменял у него на свисток. Ты не видела Максима?
Я думал – Маруся сейчас укажет ему в мою сторону, а она даже не повернулась. Только презрительно бросила.
– Очень нужен мне этот свистун!..
– А кто тебе нужен, Марусенька? – спрашивает Твердохлеб и берет ее за руку.
А она не отнимает руку, нет, а кокетливо поводит плечами, лукаво смотрит на Ивана и отвечает:
– Мало ли гарных хлопцев в селе?..
Все ясно… Маруся с Иваном ушла в зал, а я прикипел к месту и весь огнем горю. Неужели Маруся могла в один вечер разлюбить Максима? Не верю!
Хоть и не чувствую под собой ног, иду в зал. Народу! Как галушек в миске! Вперед не протискиваюсь, а останавливаюсь у задней скамейки, на которой уселись рядом Маруся и Твердохлеб. Стараюсь прислушаться, что говорит с трибуны наш голова колхоза. Но слова его, точно горох от стенки, отскакивают от меня. Вижу, за столом президиума и мой батько, Кондрат Филиппович, сидит. Сидит и грозно в оркестровую яму, где расселись музыканты, смотрит. Он же у меня на скрипке играет и сельским струнным оркестром руководит.
– …Мы провожаем на службу в родную Советскую Армию наших лучших хлопцев!.. – дошли, наконец, до меня слова головы колхоза.
Вот это правильно. Но Маруся разве поймет? Даже не смотрит в мою сторону.
И вдруг по залу точно ветер прокатился. Голова колхоза на трибуне умолк. Все почему-то поворачиваются, смотрят на входную дверь. Поворачиваю голову и я… Ой, горе мое! Увидел я тетку Явдоху и ее сына Володьку. Полные корзины цветов несут в клуб. Это же для «артистов», о которых я наврал Явдохе, когда она меня в цветнике поймала!..
Что за день сегодня? Разве один человек сразу столько бед вынесет?
А народ переговаривается между собой:
– Вот тебе и Явдоха!..
– Это что? Новобранцам притащила?..
– А говорили – за грош повесится!
– Всем девчатам нос утерла!..
Кто-то захлопал в ладоши. Начал аплодировать и голова на трибуне. И весь зал точно с ума сошел: такие рукоплескания, аж окна звенят. Потом батька мой из-за стола президиума махнул рукой оркестру и грянул туш.
Явдоха и Володька пробираются к сцене, а я проталкиваюсь в обратную сторону. У выхода останавливаюсь. Что же будет дальше?
Вижу, Явдоха уже подает корзины голове колхоза и сама взбирается на сцену.
– Вот это по-нашему! – радостно говорит ей голова.
– А как же?! Мы порядок знаем, – отвечает Явдоха и, поставив корзины на стулья, усаживается за столом президиума.
Замолк, наконец, оркестр, и голова опять вышел на трибуну.
– Завтра уезжает от нас в пехоту, – продолжает он речь, – комсомолец Степан Левада!..
Люди опять начинают хлопать в ладоши, оркестр играет туш, а Степан, вижу, сидит рядом с Василинкой и не знает, что делать. Неловко ему, чудаку. Его со всех сторон толкают, заставляют подняться.