Мы пересматриваем пожелтевшие от времени документы и дневники командиров отрядов — короткие записи, которые таят в себе волнующие события. Вот скупые партизанские сообщения о боях под Вишневой, Инце, Мнишеком, Гостомицами, Камиком. Этим названиям сел и местечек Пршибрамского округа, кажется, нет конца. А дальше — снова о диверсиях на шоссе и железных дорогах, о стычках с врагами. Остались живые свидетели незабываемых событий, их много, и мы торопимся к ним.

Мы прибыли в Прагу. Где-то на другом конце провода у телефона взволнованный голос Яна Дрды. Слышна быстрая речь писателя, словно он боится, что телефон может вдруг замолчать.

— О, дорогие товарищи, вы от самого Олешинского… Это колоссально! Я немедленно бросаю все дела и еду к вам.

Встретились. Глаза писателя сияют радостью. Быстро познакомились, передаем Дрде письмо от Олешинского.

— Извините, хочется скорее прочитать, — оправдывается он и улыбается широкой, ясной, доверчивой улыбкой.

Прочитав, писатель какой-то миг стоит, задумавшись, будто не может понять чего-то:

— Капитан Олешинский — человек такой мирной профессии. Железнодорожник. Это невероятно!

Вместе поехали на места партизанских боев.

Спидометр показывает, что позади осталось двадцать километров. Ян Дрда притих, стал сосредоточенным.

— Отсюда начинается район, который контролировало соединение «Смерть фашизму!», — тихо говорит писатель. — Каменная крепость. Тут была партизанская школа подрывников. Теперь здесь животноводческая ферма кооператива села Малая Буковая.

Машина круто сворачивает с дороги на ферму.

Весть, что Олешинский жив и что от него пришло письмо, вызывает бурную радость у крестьян: ведь все думали, что капитан погиб.

С этого момента имя Олешинского становится тем ключом, который широко открывает для нас сердца чешских людей. Каждому хочется пожать нам руки. Люди рассказывают о дорогих сердцу героях Чехословакии, среди которых есть и их земляки, берутся сопровождать нас по тем местам, где был партизанский лагерь, где в Малой Буковой работал штаб.

Из разговоров мы узнаем, что Вацлав Крижек теперь большой человек. Он и Карел Падучек — на партийной работе. Петр Гошек — работник органов государственной безопасности, Квета Гоудкова и Эмиль Гейдук работают на шахте, а его младший брат — председатель в кооперативе Малой Буковой.

Либуша, та самая милая Либуша, которая выезжала в Прагу, чтобы добыть документы для Олега, живет на севере Чехии. Сейчас с ее лица не сходит улыбка. Подумать только, случайно приехала в родное село и такое счастье — услышать, что Олешинский жив!

Мы заходим к Ружене Матисовой. Эта низенькая, полная женщина с ласковым доверчивым взглядом, услышав, что мы от Олешинского, всплескивает руками:

— Езус Мария, какой это чудесный человек!

По ее морщинистому лицу медленно текут слезы. Все в ней смеется, радуется, а глаза плачут. Это слезы радости…

На следующий день наш путь лежал в Пршибрам.

Большой, красивый и удобно распланированный город напоминает наши города в Донбассе. Куда ни глянешь — шахты, шахты, шахты. Нетрудно догадаться, почему не терпелось «геологам» Грейса «пощупать» Пршибрамские недра.

— Вот на этой улице счастливые жители по русскому обычаю подбрасывали капитана Олешинского, — говорит нам секретарь горкома.

Вместе с Дрдой и секретарем горкома едем в новый район Пршибрама. Он раскинулся как раз там, где некогда сидели в лесной засаде партизаны из соединения «Смерть фашизму!». Теперь мы видим ровные, аккуратные улицы со светлыми многоэтажными домами. А за ними — десятки башенных кранов. Они деловито поднимают и опускают свои жилистые железные руки, словно приветствуя гостей.

Уже к вечеру, возвращаясь в Прагу, остановились мы возле памятника советским воинам, что высится над дорогой. Здесь, сказал Дрда, прозвучали последние выстрелы на Европейском театре второй мировой войны. И сделали их бойцы капитана Олешинского, которые вместе с войсками Советской Армии добивали группировку фельдмаршала Шернера, отказавшегося капитулировать. Это произошло спустя несколько дней после официального прекращения военных действий.

Мы стояли, склонив головы, думая о тех, чьи сердца перестали биться в последние минуты войны, а вернее, в первые минуты мира.