— Разрешите я его сниму. С одного выстрела уложу.

Стоявший рядом рабочий слышал эти слова. Он протиснулся к трибуне и предупредил Фрунзе.

Михаил Васильевич обернулся к вахмистру и гневно крикнул:

— Стреляйте, негодяи! Вы можете убить меня, но не убьете революционного духа рабочих!

Митинг сорвать не удалось. Была избрана комиссия для ведения переговоров с городской думой и торговцами.

Хлебная кампания прошла успешно; на хлеб были установлены твердые цены. При нищенском заработке рабочих снижение хлебных цен, даже на полкопейки на фунт, играло некоторую роль в бюджете рабочей семьи, но главное — массы все более и более убеждались в том, что большевики — единственная партия, защищающая интересы рабочего класса.

Приближалась весна 1907 года. Шла подготовка к первомайской демонстрации. Фрунзе все чаще менял свои конспиративные квартиры. В ночь на 24 марта он нашел пристанище в домике рабочего Соколова на Малой Ивановской улице.

На рассвете раздался стук в дверь. Фрунзе разбудил соседа Малышева.

— Поди узнай, в чем дело.

Малышев вышел в сени.

— Кто стучит?

— Отпирай, полиция…

Фрунзе накинул на себя пальто и выпрыгнул в окно. Дальше оставалось только перебраться через забор и уйти задами через огороды. Фрунзе приблизился к забору, но оттуда сверкнули штыки винтовок: в огороде была засада из стражников и городовых. Фрунзе выхватил из карманов оба револьвера. Он решил как можно дороже продать свою жизнь.

— Арсений, не стреляй, они моих детей убьют, — долетел до него жалобный шепот жены Соколова.

Фрунзе посмотрел на винтовки полицейских, на встревоженную мать и бросил револьверы в снег.

Шуя. Дом Соколова, где был арестован М. В. Фрунзе.

…Утром пристав допрашивал арестованного Фрунзе:

— Кто вы?

— Ни на какие вопросы отвечать не буду.

— Ваше имя?

— Арсений…

Но пристав и без того знал кличку Фрунзе.

Наутро весть об аресте Фрунзе разнеслась по городу. Десятитысячная масса рабочих, бросив работу, направилась к тюрьме.

— Арсения! Освободите нам Арсения! — слышались крики.

Тюрьму охранял полицейский отряд.

— Если подойдете близко, откроем огонь! — раздалось грозное предупреждение.

В то же время исправник Лавров срочно телеграфировал губернатору:

«Шуе арестован окружной агитатор Арсений. Все фабрики встали, требуя освобождения. Ожидаю столкновений. Необходимо немедленное подкрепление в составе не менее двух рот».

Решимость рабочих все росла. Не обращая внимания на угрозы полицейских, они приближались к тюрьме.

Кровавое столкновение казалось неизбежным. Караул взял винтовки на руку, щелкнули затворы…

— Предупреждаю последний раз! — прокричал офицер.

В этот момент рабочим передали призыв Фрунзе:

— Не подходите к тюремным стенам! Избегайте напрасных жертв.

Призыв Арсения предотвратил кровавое столкновение. Однако возбуждение среди рабочих не улеглось.

Губернатор телеграфировал министру:

«Шуе — форменный бунт. Дал распоряжение военному начальству послать не менее роты, эскадрон драгун и сотню казаков».

На следующий день, 25 марта, под конвоем из двух рот пехоты и казачьей сотни Фрунзе повели на вокзал.

Тысячная толпа немедленно двинулась по улицам к станции железной дороги. С трудом сдерживая напор людей, пытавшихся через конвой пробиться к Фрунзе, полицейские хрипло кричали:

— Осади назад!

Казаки угрожающе помахивали нагайками.

В ответ раздавались возгласы:

— Кровопийцы!

— Обмойте свои окровавленные руки!

— Отдайте нам Арсения!

Подошли к вокзалу. Солдаты окружили станцию плотной стеной штыков. Многие рабочие все же проникли через станционный сад, поближе к вагону с решеткой. Остальные выстроились вдоль железнодорожного пути.

Паровоз загудел. Поезд тронулся. Из тысячи грудей вырвалось последнее приветствие:

— Прощай, товарищ Арсений!

Фрунзе привезли во Владимирскую тюрьму.

Вскоре он был вызван на допрос к прокурору.

Стараясь казаться равнодушным, прокурор задавал обычные формальные вопросы: имя, звание, вероисповедание.

Фрунзе назвал себя Борисом Константиновичем Тачапским — документом на это имя снабдил его товарищ по гимназии.

Прокурор пытливо посмотрел на Фрунзе:

— Это ваше настоящее имя?

Михаил Васильевич ответил утвердительно. Прокурор продолжал свою игру в безразличие, исподтишка наблюдая за подследственным. Он не спешил, медленно цедил фразы, перелистывая лежавшее перед ним «дело». Шелестела бумага, и в этом шелесте было что-то усыпляющее. Наконец, прокурор прервал молчание: