Он взглянул на нее:

– Нет, Элиза. Причины, по которым я собирался жениться на тебе, тоже были неправильными. Ты заслуживаешь человека, который любит тебя. И если тебе от этого станет легче, знай, что я уже полностью оправился. Более того, я влюблен.

– Ох, Грегори. – Она быстро смахнула слезинку. – Я так рада за тебя.

– Не плачь, – сказал он. – Все хорошо. Я по-прежнему сожалею, что Дугал не был со мной откровенен. Но это в прошлом, и я готов двигаться дальше. Жить дальше. Все прощено. Если, конечно, и ты простишь меня.

– Ну конечно. – Она взяла его руку и прижала к своему сердцу. – Мне наплевать, что сейчас все глазеют на нас. Почему, ты думаешь, нас пригласили сюда и уговорили взять с собой ребенка? Чтобы понаблюдать за развертыванием драмы. Дураки.

Грегори поневоле усмехнулся. Эта энергичная Элиза так отличалась от той тихой дебютантки, которую он знал.

– Что ж, я только рада дать им то, чего они так жаждали, – продолжала она. – Но чего они не знают или не желают знать, что это не спектакль с актерами, а реальная жизнь с реальными людьми, и их сердца все еще нуждаются в исцелении.

Это верно. Увидев малыша Уолтера, Грегори по-настоящему осознал, насколько он уязвим. Он просто реагировал на события в своей жизни, по сути, отстраняясь от них, отгораживаясь. Он жил не там, где бьет копытом пегий жеребец, где ярко сияют все его надежды и мечты, освещая путь к судьбе, которую он мог бы сотворить, если бы у него хватило смелости.

Элиза отпустила его руку.

– Мы с Дугалом понятия не имели, что ты будешь здесь, и, даже если поначалу это показалось гигантской катастрофой, подлостью, сейчас я рада. Очень рада. Я и не сознавала, каким бременем это было, сколько ночей я лежала без сна, гадая, как ты там. Сколько раз я смотрела на своих мужчин, Дугала и Уолтера, и сожалела, что тебя нет в их жизни.

Остальные гости потихоньку разбрелись. Возможно, присутствие улыбающегося младенца на руках леди Тарстон заставило их устыдиться того, что двухгрошовая драма, которую они рассчитывали увидеть, на самом деле, скорее, кульминация – или новая версия – настоящей трагедии, и поспешили почтительно отвести глаза.

Всех, кроме Дугала, который стоял, застыв, рядом с руинами и следил за ними настороженным взглядом.

В этот раз, встретившись с мужем Элизы глазами, Грегори не отвел их в сторону. И в тот же миг вихрь чувств и эмоций, порожденных чудесными годами их с Дугалом дружбы, пронесся по нему и, словно метла, вымел все дочиста, оставив только одну-единственную мысль: лучшие друзья.

Разве это ничего не значит? Очень много. Точно так же, как и брат.

И тут наконец-то до Грегори дошло, почему Дугал и Питер не были откровенны с ним. И почему не была откровенна Элиза. Он просто не давал им такой возможности. Не впускал к себе в душу. Он никому не позволял узнать его… с тринадцати лет.

Воспоминания больно резанули Грегори:

«Поклянись, что никому не расскажешь, дорогой. Это только ранит папины чувства».

«Клянусь, мама. Я никогда никому не расскажу. Никогда».

– Что случилось, Грегори? – обеспокоенно спросила Элиза.

– Ничего. – Но это была неправда. Все было неправильно. Его защитная маска трещала, грозясь развалиться на куски. Но он не должен этого допустить. Не должен.

– Дугал! – Элиза крепко ухватила Грегори за руку, чтобы он не сбежал, как сделала бы мать. – Иди скорее сюда!

В зеркальной поверхности озера Грегори увидел отражение безмятежного мира. Мира, существования которого он желал бы. Здесь, на берегу, вновь пытаясь дышать, он вдруг понял, что с тех самых пор, как умерла мама, он словно заходил все глубже в воду… и медленно тонул.

Следующее, что он осознал, это что Дугал с ним рядом.

– Все в порядке? – Он пристально посмотрел на Грегори, в глазах вспыхнула озабоченность.

Дугал хороший человек. Он готов был принять ребенка Элизы, и ему было все равно, что этот ребенок мог быть сыном Грегори.

А что, если…

Что, если и отцу все равно, что Грегори был зачат кем-то другим?

Ну конечно же, ему не все равно, иначе мама не просила бы его так настойчиво сохранить это в тайне. И голос ее не звучал бы так пристыженно…