Шрифт:
Красноречивый взгляд авторитета я понял хорошо, поэтому быстро поднялся с места и произнес:
– Благодарю вас, Федор Николаевич, от лица всей нашей редакции. – Затем перевел взгляд на одноглазого и добавил: – И вас благодарю, дорогой товарищ.
Он хмыкнул, встал и вышел из-за стола, пропуская меня. Я сделал несколько шагов и уже у занавески, отделяющей кабинет Гугенота от общего зала кафе, оглянулся и произнес:
– До свидания, господа.
Затем вышел из кабинета, подошел к барной стойке, попросил бармена налить сто граммов «Белуги» и принял их без закуски. После чего вышел на воздух. Если таковым, конечно, можно назвать то, что мы в нашем городе пускаем в свои легкие…
Глава 7
Когда время останавливается, или Этого женщины не прощают
Куда я отправился после визита в «офис» господина Гугенотова? Конечно, домой. Устал чертовски! Посещения сестры Левакова и общения с Гугенотом и его одноглазым товарищем в кафе-баре «Марыся» для субботнего дня было вполне предостаточно. Теперь оставалось переговорить с Ионенко, шефом Василия Левакова, и найти Наташу Челнокову, которая, как сказала мне Инна Левакова, была девушкой ее брата. Но здесь была еще одна загвоздка. Инна сказала, что эта Наташа, «кажется», была девушкой Левакова. Вполне могло быть, что Леваков считал ее своей девушкой, а вот она могла и не считать его своим парнем…
А Гугенот – фигура интересная, надо признать. Он словно застыл вместе со своим одноглазым приспешником в девяностых годах, когда власть на улицах находилась в руках братвы. У них тогда не было ничего, кроме желания делать все, что им заблагорассудится. Для них не существовало авторитетов, кроме воров (да и власти тогда не было особой), а ментов и прочие государственные структуры они просто игнорировали.
Вырвавшись из-под родительской опеки и мгновенно позабыв про заветы советской морали (часто во многом надуманные и неискренние), они жили больше инстинктами. Никто из них не желал служить одряхлевшему государству, продолжавшему разрушаться и потерявшему былое могущество.
Они не хотели иметь ничего общего с так называемым обществом, состоявшем в большинстве своем из сборища трусливой псевдоинтеллигенции. Братки хотели служить только себе, взяв за основу закон блатной субкультуры. А если и подчинялись, так только ломовой силе, способной переломить хребет. Каждый из них понимал, что входил в серьезный конфликт с государством, но именно чувство опасности и возбуждало, поднимало самооценку. Бесконечные разборки с конкурирующими бригадами стали нормой жизни, некой игрой на выживание, как в фильмах про бандитов и гангстеров, которые они запоем просматривали, бездумно подражая надуманным героям.
Они считались завидными женихами, у них были деньги, связи. Их ставили в пример как успешных самодостаточных людей, знающих, что они хотят получить от жизни. На них равнялось целое поколение. И едва ли не каждый подросток мечтал оказаться в братках… А в результате целые аллеи центральных городских кладбищ были заполнены бесшабашными пацанами, не пожелавшими жить уныло и закончившими свой земной путь так же разудало, как боевики в гангстерских фильмах.
Кому повезло выжить и перебраться в двухтысячные, уже научились ценить заработанное, поскольку теперь не сила, а деньги давали власть и признание. Деньги приобрели иное качество: оказывается, на них можно было покупать не только дорогое бухло, но еще и яхты, заводы, дорогую недвижимость, но главным образом они были нужны затем, чтобы чеканить новое бабло, в еще больших количествах, и преумножать власть и силу…
На первый план понемногу стали выходить образованность, умение красиво говорить, практичный и изворотливый ум. И самые пронырливые из них, сумевшие легализовать криминальные накопления, сделались очень состоятельными людьми, во владении которых оказались заводы, рудники, пароходы, газеты, телевидение…
Они обзавелись семьями, заделались чадолюбивыми родителями, им уже было что терять. Браткам новой формации, пусть при галстуках и в дорогих костюмах, пришлось принять навязываемые временем правила игры, а именно, делиться с властью…
Гугенот новых правил игры не принял, равно как и его одноглазый друг с тяжелой челюстью. Они так и застряли где-то в середине девяностых годов прошлого столетия со своими неизменными воровскими понятиями.
«Ну да бог с ними!» – невольно перевел я дух.
Гугенот, похоже, не врет. Западло ему врать, тем более мне. Кто я для него такой? Фраер мелкий. Левакова с «погонялом» «Левый» он, скорее всего, не убивал. Просто забрал у него «Волгу» и посчитал, что справедливо вернул долг. И на этом дело замялось. Останься Леваков жив, Гугенот руки ему при встрече не подал бы, но и не стал бы хвататься за кусок арматуры, чтобы размозжить череп. Ибо – не по понятиям.
А с этой «Волгой» получается весьма интересно. Гугенот увидел ее возле какого-то особнячка на Верхней Красносельской улице. Это Красносельский район, Центральный административный округ. А Лесопильщиков пустырь? Тоже Красносельский район. Причем улица Верхняя Красносельская от улицы Русакова всего-то в полутора кварталах. От улицы Русакова до Лесопильщиковой улицы квартал. А эта Лесопильщикова улица упирается в одноименный пустырь. Каково это? Неужели простое совпадение? Не думаю. Надо будет выяснить про этот особнячок, возле которого Гугенот обнаружил «Волгу» Левакова…