Миша, конечно, снова возмутился, но Шура его не слушала. Романтический флер вернулся и на этот раз окутал ее так плотно, что она стала весь мир видеть в розовом свете.

Все-таки пятнадцать лет – это так много и так мало. В этом возрасте мечты уже становятся вполне взрослыми, а вера в них еще остается детской. Как знать, может, будь Шура постарше, она бы восприняла все по-другому, гораздо легче. А будь она помладше, этого и вовсе не произошло бы, ведь Септ не стал бы целовать маленькую девочку.

Конечно, всего этого Шура рассказывать не стала и уж тем более предпочла не распространяться о своих ощущениях и впечатлениях. Она постаралась описать произошедшее как можно короче и без подробностей. Но Таня, судя по ее задумчивому и словно бы пронизывающему насквозь взгляду, поняла не только то, что она рассказала, но и то, о чем она умолчала.

Когда же она замолкла, Таня после короткого раздумья пробормотала:

– Кажется, сейчас мне самое время сделать то, что принято делать в вашей семье во всех нерядовых ситуациях.

– Что? – удивилась Шура. Такого ответа на свою исповедь она никак не ожидала.

– Процитировать Пушкина.

Таня откинулась на стуле и нараспев начала читать:

Она замолчала, внимательно посмотрела на Шуру и спросила:

– Или скажешь, я неправа?

Шура молча опустила глаза. Отрицать было бы глупо да и нечестно – если уж начала рассказывать, надо говорить правду. Но что тут говорить? Пушкин, как всегда, сформулировал все настолько точно, что к этому просто нечего было прибавить.

Утром, едва Шура успела одеться и позавтракать, как ей доложили о приходе поручика Ивашкова.

Валентина еще не вернулась из Царского Села, а Юлиан Матвеевич уехал по делам, поэтому Шура хотела сказать, что они не принимают – все-таки встречать его одной было не совсем прилично. Но потом подумала, что, во-первых, ей это казалось не слишком вежливым, а во-вторых, вдруг у него какое-то важное дело, не зря же он явился в такую рань.

Поэтому она все же вышла в гостиную и после обмена положенными приветствиями и приглашения сесть вежливо сказала:

– Вы приехали к отцу? К сожалению, его нет дома.

– Нет, к вам.

Шуру бросило в краску, и она тут же пожалела, что все-таки решила его принять. Обострившимся женским чутьем она поняла, что за этим последует. Поручик Иваш-ков приехал объясняться ей в любви. Или того хуже – сразу руки просить.

О боже! Ей было бы куда легче, будь он ей неприятен, тогда бы она ни о чем не беспокоилась – просто отказала бы ему, и все. Но он вызывал у нее симпатию, и ей совершенно не хотелось его расстраивать. А ведь понятно, что отказ – он и есть отказ, как его ни приукрашивай.

– Боюсь, я очень спешу… – попыталась она уклониться от разговора. – Может быть в следующий раз…

– Следующего раза может и не быть. – Поручик Ивашков встал с кресла. На его лице отражалось сильное душевное волнение. – Ввиду чрезвычайных обстоятельств мой отпуск сократили, и сегодня я уезжаю на фронт.

– О… – Шура тоже поднялась. – Я очень сожалею и желаю вам всяческой удачи. Надеюсь, вы скоро вернетесь, а главное – целым и невредимым.

– Благодарю вас. – Ивашков поцеловал ее руку, но не выпустил, а продолжал удерживать в своей. – Александра Юлиановна… Я понимаю, что мы совсем мало знакомы, но когда идет война, дорога каждая минута, ведь она может стать последней.

– Я вас не понимаю, – пролепетала Шура, не зная, куда глаза девать и уж тем более не зная, как бы отобрать руку так, чтобы его не обидеть.

Ивашков, видимо, заметил ее замешательство, мягко выпустил ее ладонь и отступил на шаг.

– Могу ли я попросить вас об одном одолжении?

– О каком?

– Подарите мне талисман.

– Что? – Шура в изумлении вскинула на него глаза и вновь покраснела под его преданным взглядом.

– Талисман. Какую-нибудь вещицу на память, которая оберегала бы меня в бою. Я не смею просить вашу фотографическую карточку, понимаю, вы не можете так рисковать своей репутацией. Но просто вещицу, о которой будем знать только мы с вами…