– Иду, - сказала она.

– До свидания, - попрощался молодой человек.
– Я вам очень признателен. С праздником вас.

– И вас с праздником, - ответила она.

Ветер успел стихнуть, и звезды на небе были резкими, зелеными; улицу подсушивало, только кое-где еще темнели мокрые пятна.

– Вот хам!
– бубнил Фредди Уильямсон.
– Наглец чертов!

Он насупился, замолчал и быстро погнал машину к высокому берегу над рекой. Весь декабрь, не переставая, шли дожди, и когда машина выехала наверх, впереди простерлась широкая гладь зимнего паводка, разрезанная на квадраты притопленными живыми изгородями и поблескивающая отражениями зеленых и желтых огней на том берегу.

– Я бы его послал ко всем чертям!
– сказал Фредди Уильямсон.
– До чего наглый. Просто хам.

– Река разлилась, - сказала Клара.
– Замерзнет, на коньках можно будет кататься.

– До чего же нахальные бывают люди, - сказал Фредди Уильямсон.
– Черт знает что!

Он мрачно повернул на гравийную аллею, ведущую к большому эдвардианскому дому. От колес во все стороны взметнулись сухие, ломкие листья каштанов; по краям обширной лужайки серебрился иней.

– Еще разочек, пока мы одни, - сказал Фредди Уильямсон и с неуклюжей поспешностью, хотя она и пыталась отвернуться, поймал ее губы, как собака птицу.
– Кларочка, голубушка. К черту узду! Рождество ведь.

– Поставь лучше машину, я тебя подожду, - сказала она.

– Твое слово - закон, моя голубушка. Хорошо, что ты приехала.

Она выбралась из автомобиля и немного постояла, глядя вниз, на пойму. Потом нагнулась и тронула ладонями траву. Трава была жесткая, хрусткая, а прихваченные морозцем ветки деревьев и напитанные влагой стебли увядших цветов ярко искрились. В огнях дома, льющихся с той стороны лужайки, искрился пар от ее дыхания. Казалось, что даже внизу, на широко разлившейся воде поблескивает иней, и она почти убедила себя, что река успела чудесно преобразиться, затянувшись сплошной гладью льда.

Так она и стояла, думая о робком и пылком молодом человеке, о его зонтике, о приподнятой шляпе. Песня, которую он не мог вспомнить, снова зазвенела у нее в голове... "Песнь моя летит с мольбою... Ты приди, друг мой..." Но тут, топая ножищами по гравию, подошел Фредди Уильямсон и опять вцепился в нее, словно изголодавшийся пес.

– Еще разочек, пока никого нет, - загудел он.
– Разочек, Кларочка. Только один разик, лапушка. Вот так...

В доме вдруг раздались взрывы хохота, будто кто-то - скорее всего, ее сестрица - раздул искорки веселья, которые до этого лишь вырывались из окон.

– Помаленьку разогреваются, - сказал Фредди Уильямсон.
– Весело будет.

Под ее ногой хрустнул ледок. Она цеплялась за что-то неуловимое, уплывающее от нее. "Leise flehen meine Lieder. Ты приди, друг мой"... как же там дальше?