Шрифт:
нас покорят величием и праздностью,
И будет ночь без сна!
И – voila (вуаля)!
Мои стихи вдруг засияют радостью.
И мелочным, ненужным и пустым,
окажется непониманье наше,
Когда на всё посмотрим с высоты
величественной Эйфелевой башни.
Давай, мой милый, полетим в Париж!
Ты усмехнулся. Брови сдвинул хмуро:
«В Европу захотелось, говоришь?»
И диск поставил Шарля Азнавура.
Адамово Ребро
Откуда ты всё знаешь обо мне?
Чем я дышу, чем я живу и маюсь,
как будто изнутри, а не извне
ты видишь суть мою,
и я пытаюсь
понять и ясным днём, и при луне:
откуда ты всё знаешь обо мне?
Какие б маски я ни надевал,
в какие бы одежды ни рядился –
всё тщетно!
Говорил или молчал,
от твоего всевиденья не скрылся –
какие б маски я ни надевал,
в какие бы одежды ни рядился.
И стонет обнажённое нутро,
и мечется,
и вопрошает: «Кто ты?»
– Я – Женщина. Адамово Ребро.
Я из тебя взросла.
Я плоть от плоти
твоей, чьё обнажённое нутро,
как грешная душа на эшафоте.
Я – Женщина.
Во мне заключены
и Альфа и Омега Сотворенья,
я познаю тебя из глубины,
а ты, глупец, всё ищешь ухищренья
солгать.
Но ведь во мне заключены
и Альфа и Омега Сотворенья.
Восставшее Адамово Ребро,
владею высшим таинством из таинств –
зачатием.
Тебя понять пытаюсь...
А ты кричишь: «Обнажено нутро?!»
Крамольное Адамово Ребро,
владеющее таинством из таинств,
о, Женщина.
Ещё одна жизнь…
Ар.
Ещё одну жизнь на стихи потратить,
прожить её где-нибудь в… Подмосковье,
чтоб горечь осеннюю по утрам пить,
туманом приправленную и тоскою.
Иль вечером снежным – за чашкой чая –
стихи вспоминать и читать тебе их,
подкармливая одичавших чаек,
на пристани спящего Коктебеля.
Ещё одна жизнь – без потерь, без боли.
Возможно ли,
чтобы судьба другая?
В двуречье Тарусы – вдвоём с тобою,
и только в стихи от тебя сбегая.
Так, целую жизнь длиною в осень,
в октябрьские две, нет… в три недели
прожить и исчезнуть, будто вовсе
нас не было,
и давно нигде нет.
Ни в шорохе палой листвы осенней,
ни в песне далёких морских прибоев.
И только в стихах проступают тени
всех жизней, что выпали нам с тобою.
Вишнёвый ноктюрн
Вишнёвый ноктюрн прикоснулся к душе,
и вспомнилась Юрмала, сосны и дюны,
где в час полнолуния белые луны,
свой свет проливали на призрачный шельф.
По лунному свету мы плыли с тобой,
как будто взлетали высоко-высоко,
и, соль добавляя к вишнёвому соку,
солил до утра поцелуи прибой.
Вишнёвый ноктюрн потаённой струны
коснулся...
Нахлынула грусть ненароком.
Где ночи, вишнёвым пропахшие соком?
Со мной лишь ожоги от белой луны.
И... Юрмала.
Там мы остались с тобой,
где влажный песок на закате олунен,
где привкус вишнёвый твоих поцелуев,
всё солит и солит упрямец-прибой.
У зеркала
Ты меня создал и выносил.
Может я только твой вымысел?
Воском в руках твоих таяла,
я и забыла, какая я.
Выгляни, девочка рыжая!
Но в отражении вижу я,
как улыбаясь, застенчиво