Глотать "до свиданья" как острые злые спицы, как острые злые спицы тоску глотать.

Февраль на краю. Ведома к тебе весной – так пьяных ведут подмышки к ближайшей лавке.

Ты знаешь, вот если б к любви выдавали справки, я точно была бы самой из всех больной.

Когда я не стану бояться тебя терять,

билетов на север, оффлайна и взлётных полос,

когда перестану верить, что мир – земля,

а ты мой последний оставшийся в целых компас,

и даже мой голос не сможет тебя держать

на тонкой магнитной стрелке, на острой грани,

когда я забуду, кем мы друг для друга стали,

но вспомню о том, кем ты мог для меня не стать,

что каждый твой шаг, твой оставленный влажный след –

закон исключения, тайны случайных чисел,

которые были честнее предсмертных писем,

но стали равны пустоте в оболочках тел,

когда это всё превратится в сухую ложь,

в цифрованный сон, застывший на мониторе,

быть может я стану морем. Глубоким морем.

И мёртвым. Поскольку ты тоже во мне умрёшь.

Агукнешь, смотришь – век твой истончал. С календаря сорвался, сброшен в урну, и с каждым годом небо жмёт в плечах, сгибая тело в острую фигуру. Вот так бредешь, болеешь, плачешь, ешь, зажав в кулак потери, злость – в гортани, но жизнь спустя они находят брешь, ложась на щеки рваными штрихами. А ты идёшь, стараясь опоздать, врастая корнем в день, как в ил – осока, вжимаясь строчкой в белую тетрадь, но всё равно приходишь ровно к сроку, поскольку время тянет поводок до конуры, обитой черным крепом, где от «Агу» до смерти ровно вздох. А после – Бог с пригоршнями Placebo.

Прокопченное солнце три дня, как спит, увалившись боками в дожди и смог.

Кто-то сверху на свет отключил лимит на июнь. На июль. Насовсем. На зло.

Траектория бегства по курсу "Юг" перебита отсутствием сил и средств,

непослушные пальцы рисуют круг, отрицая, что выход отсюда есть.

Вот замшелое дно. Ни одной строки. То ли храп, то ли хрип отдает в камнях.

Умирающий город почти затих – не осталось ни шанса его поднять

и понять, где здесь в порах его дверей дышит кто-то, кто был для тебя своим.

Старый город, темнея, идёт на дно и ни повода нет не пойти за ним.

Смотри на меня. Смотри на меня. Смотри и больше ни слова. Внимай, наблюдай и слушай,

как рушатся стены, и замки горят внутри для девственной пашни. Для нового. Как послушно

разносится пепел мостов. И чужих имен на жженой земле остается едва на выдох

в пустое окно. Здесь – падаешь ты зерном на пустошь, корнями в вены и так болишь в них,

что смерть отступает, и я осязаю жизнь руками по коже, до солнечных игл в пальцах.

Смотри на меня.

На то, как меня творишь.

Как сам начинаешь истинно возрождаться.

Ему под ребра вложили тяжёлый камень, чугунный сплав, который не остывает

и так тяжел, что тянет улечься в гравий и скрежетать под чьими-то сапогами.

Но он уходит к солнцу, как под прицелом, ее сопрано слышится сном сквозь вечность

(она опять сегодня в крахмально – белом и так легка, что тянет взглянуть за плечи

и гладить крылья) Он зажимает пальцы. Вдыхает лаву /камень болит/ и рвётся

мирок вокруг, натянутый льном на пяльцы (он видит сквозь. Но дышит. И остается)

и где-то здесь, пока он находит в теле последний повод слышать её сопрано,

Она три дня сидит у его постели и молит Бога продолжить кардиограмму.

...Когда привычка ступать на грабли в крови, как мысли о суициде –

Держусь за ветер, не отпуская. Держусь за осень. Держусь за Питер.

За вечный Питер, пропахший пеной Невы, за шепот осенних юбок,

Держусь за арки его, за стены – хватаю воздух его, как губы

легко и жадно, тепло и влажно, как любят женщин – до грубых истин.

Держусь за Питер до боли в пальцах. Держусь за Питер.