– Павел Олегович, скажите, только честно. Долго мне еще мучиться?

– Александра, извините меня, конечно, но не стоит задавать глупые вопросы, чтобы не получить – глупые ответы.

– А почему вы считаете мой вопрос глупым? Он вполне естественен.

– Он не естественен в вашем возрасте. Вы проживете долгую, а главное – счастливую, жизнь.

Хотя я прекрасно понимала, что доктор мне нагло врет, но мне так нравилось это слышать.

– А мне почему-то в последнее время кажется, что моя «счастливая жизнь» уже в прошлом.

– Да вы еще не жили, чтобы говорить о подобном. Все у вас впереди.

Безумная задышка и колики внутри всего организма, отчетливо давали понять, что доктор все же врет.

– Александра, вам плохо?

– А вот теперь, ваш вопрос звучит глупо – мне все время плохо.

Сквозь неимоверную боль, я рассмеялась.

– Ну ведь если вы смеетесь, значит, не так уж все и плохо. Правда ведь?

Это милое, доброе лицо Павла Олеговича, одно из немногих, которое я буду вспоминать даже на том свете. Оно излучает добро. Оно пропитано заботой и лаской. А его серые глаза… пожалуй это вторые серые глаза в моей жизни, которые вызывают во мне такие теплые чувства. Глядеть в них одно удовольствие, в них нет жалости и отчаяния, которые излучают взгляды Томы и Федора, они полны надежды и решимости.

Умирать совершенно не хочется, но…

В таком режиме заканчивался год. На улице все было укрыто белым покрывалом. Народ торопливо носился с елками. Пришло то время, когда кроме панорамы за окном и телевизора, я больше не могла себе ничего позволить.

Каждый раз, когда меня усаживали в инвалидное кресло, таская, как кусок д…., мне казалось, что с меня живьем сдирают кожу. Любое физическое прикосновение, доводило меня до истерики. Желая оградить себя хотя-бы от этой боли, я добровольно отказалась от улицы. Даже мой домашний путь с каждым днем становился все короче.

Со временем моя комната стала универсальной: кухня – ванная – туалет – спортзал. Без острой надобности я редко покидала стены своей крепости, но иногда, преодолевая саму себя, я двигалась в заданном направлении не без помощи ненавистных ходунков.

– Как ты думаешь, Шуруп действительно ничего не замечает?

«Разогнавшись» на кухню, я осторожно развернулась в другом направлении.

– Томочка, ей сейчас не до этого.

– Я понимаю, но ведь я заметно поправилась.

– А она заметно истощала, а поэтому до твоего внешнего вида ей точно нет дела.

– Ты так говоришь, словно я виновата в ее нынешнем положении. Мы ведь все равно ничего не можем с этим поделать, как-то помочь, повлиять на ситуацию. Мне безумно ее жаль, но ведь кто-то умирает, а кто-то рождается. Жизнь так устроена и так всегда было, есть и будет. Знаешь, мне даже иногда кажется, что у меня обязательно родится дочь, в которую вселится душа Шуры.

Мое измученное сердце набирало бешенный ритм. Стоять, я практически не могла, всем телом повисши на несчастных ходунках я вслушивалась в каждое слово.

Как Тома может говорить о подобном, мечтать? Как она смеет меня хоронить раньше времени, ведь никто не знает, сколько ему дано пусть не прожить, просуществовать? Как она может быть настолько жестокой? Хотя… Становится понятным – почему она так редко радовала меня своим обществом. Ну что ж, Бог ей судья.

– Как ты можешь так говорить?

– В смысле?

– Что ты себе присваиваешь все заслуги – у нас.

– Что у нас?

– Дочь родится у нас, а не у тебя. Боюсь без моего прямого участия, у тебя ничего бы не получилось.

– Подумаешь. Обидели мышку…

Дальше прозвучал смешок и звук поцелуя.

Тело обмякло. Дыхание застыло. Сердце остановилось. Ходунки больше не могли помочь.

Я прекрасно осознавала, что падаю, так же прекрасно, как и то, что Федор совсем скоро станет отцом.

В голове все смешалось. На несколько минут мне показалось, что душа, покинула мое тело. Я слышала, испуганные возгласы Феди и Тамары. Я чувствовала на своих щеках удары. Я слышала, как Тома вызывала скорую помощь и в последний раз в своей жизни почувствовала губы мужа на своих, вот только это не был страстный поцелуй, это было искусственное дыхание.

Часть вторая Настоящее

«Думаешь – плакать буду,

Буду молить – вернись!

Нет! Запомни мой милый –

На плаче, не строится жизнь».

(автор неизвестен)

Несколько минут, с высоты птичьего полета я наблюдала за всем происходящим. У меня наконец-то ничего не болело. Мне впервые за долгое время было легко и хорошо. Мне даже было смешно, наблюдать за паникой, вокруг самой себя. Я наблюдала за происходящим со стороны и была совершенно счастлива, но это продлилось не долго.