– Оставь ее, Гена, – устало вздохнула мать.

– «Оставь», «оставь»! На глазах девка гибнет! Компания эта ее... Попадет Шурка в историю как пить дать...

Рита, отвернувшись к окну, привычно пропускала мимо ушей разговор, с разными вариациями повторявшийся почти ежедневно. Автомобиль мчался мимо изукрашенных причудливыми орнаментами сталинских домов, которые в этот поздний час казались таинственными, словно старинные дворцы. Рите вспомнились палаццо Венеции, которые вот так же обступали каналы, по которым еще несколько недель назад девушка каталась в туристической гондоле; впечатления не портила даже облепившая нижние этажи ярко светившаяся разноцветная реклама... В этот поздний час большинство окон еще горело, и Рите казалось, что там, за сдвинутыми шторами, идет какая-то необыкновенно интересная, полная страстных переживаний жизнь. Разумеется, девушка прекрасно понимала, что в домах, мимо которых они проезжают, живут такие же люди, как она, ну, может быть, только победнее, и их горести и радости не слишком отличаются от ее собственных... Но впечатление, оставленное прекрасной оперой Верди, продолжало жить в душе Риты, окрашивая окружающую реальность в романтические тона. Точнее сказать, в этот момент трагическая история японки, полюбившей американского моряка, была сейчас для Риты гораздо более реальной, чем обыденный, привычный мир. «Как велико было чувство, владевшее Чио-Чио-Сан, и как мало был достоин ее неверный возлюбленный подобной высокой страсти! – размышляла Рита. – Хотя, с другой стороны, Чио-Чио-Сан, наверное, просто не способна была любить по-другому... Не ее вина, что американец оказался жестоким эгоистом... Нет, все-таки она должна была думать, кому отдает свое сердце! – поправила себя девушка. – Неужели не видела, что тот, кого она выбрала, не оценит ее любви! Вот я никогда не смогла бы так безоглядно поверить первому встречному!» Рита с детства слышала от отца, что человек, достойный этого названия, обязан во всех своих поступках руководствоваться исключительно разумом. Жить чувствами – удел слабых натур, таких как вечно переживающая по поводу чужого мнения Надя! Однако именно сейчас девушка ощущала в своей душе какую-то подспудно творившуюся работу, исподволь разрушавшую бездумно затверженные постулаты, быть может, вполне уместные в «большом бизнесе», но совершенно нестерпимые для тонко чувствующей, добросердечной Риты. Ломка с детства усвоенных понятий происходила медленно и мучительно; тем не менее Рита в последнее время частенько ловила себя на том, что внутренне соглашается не с бескомпромиссным отцом, а с мягкой, интеллигентной матерью. «Мама говорит, что Наде нужно от меня сочувствие, способность терпеливо выслушивать ее хныканье, – продолжала рассуждать Рита. – Разумеется, вечные жалобы наконец начинают раздражать... Но в глазах Нади в эти моменты и в самом деле читается такое облегчение, что ради этого стоит потерпеть. Только вот мне кажется, что реальной пользы такая политика не приносит! Надежда снова и снова наступает на те же грабли, как любит выражаться папа... Надо покончить с этой ситуацией! Отвести, например, Надю к хорошему психологу...»

«Мерседес» давно уже покинул черту города, и вместо залитых вечерними огнями улиц путников теперь окружали шумевшие в темноте молодой, едва пробившейся листвой подмосковные леса. Оборудованное многочисленными фонарями и светящимися дорожными знаками шоссе рассекало лесной массив словно огненная нить. То и дело попадались ярко сверкавшие разноцветными лампочками бензоколонки, придорожные рестораны... Рите внезапно подумалось, что вся ее жизнь похожа на это европеизированное шоссе, в пределах которого нет места ничему из того, что скрывается за стеной фонарей в зеленоватой, таинственно шевелящейся тьме. «Я будто героиня старой сказки, заключенная в волшебный круг, – решила Рита. – Никакая опасность не может проникнуть за его невидимую стену, но и я не могу покинуть свой уютный, но такой надоевший мирок... Да, я не Чио-Чио-Сан, в домик которой однажды постучался незнакомец... Все те, кого я знаю, тоже люди моего круга... Заколдованного круга. Мама часто вздыхает, что у меня почти нет подруг... Но девочки в институте способны говорить только о том, кто что и где купил... А Шуркину компанию я просто не переношу! Да, Надя, несмотря на все ее странности, единственный человек, с которым можно поговорить о чем-то высоком, духовном...»

На неприметном повороте, не снабженном указателем, Шерстнев свернул с основной магистрали, и машина углубилась в лес. Как и всегда, когда она здесь проезжала, Рита поражалась древним, могучим деревьям, теснившимся вдоль дороги, словно на иллюстрации к русской сказке. Так и представлялось, что вот сейчас густой подлесок раздвинется – и на дорогу выедет добрый молодец на боевом коне... И, словно подчиняясь мечтам девушки, впереди действительно заколыхались кусты. Шерстнев резко затормозил: в освещенном фарами пространстве, тревожно подрагивая хвостиком, стоял молодой олень. Рита с восторгом увидела, как красивое животное, дрожа от возбуждения и испуга, сделало несколько прыжков, прежде чем пересекло дорогу и скрылось за поднимавшейся на другой ее стороне огромной, былинной елью.

– Класс! – прокомментировала Шура. – А Матвей тут на днях зайца задавил, представляете? Ты, папка, рано затормозил!

– Что за жестокость! – укорила дочь Зоя.

– Чего? – не поняла Шура.

– А много, как я погляжу, у тебя дурости-то в голове, – вздохнул Шерстнев, трогая машину. Шура как-то странно поглядела на отца и нехорошо захихикала.

– Что это с тобой? – хмуро спросила у сестры Рита.

– Ничего...

Заасфальтированная просека уперлась в высокий забор из кованой решетки, ограждавший когда-то расстилавшийся за лесом ровный луг. Теперь здесь возвышался многоэтажный жилой комплекс, в котором и проживали Шерстневы. Это был настоящий маленький город: на верхнем, так называемом техническом этаже здания располагались солярий, теннисный корт, массажный и косметический кабинеты; застекленную крышу занимал зимний сад, в подвале размещалась прачечная. Были здесь и медкабинет для оказания неотложной помощи, и конюшня для любителей верховых прогулок, и даже небольшой магазин. На территории комплекса имелись и велотрек, и розарий, и бассейн. О таких «мелочах», как огромный подземный гараж, и говорить не приходится!

Увидев на «мерседесе» знакомые номера, сидевший в застекленной будке вооруженный охранник нажал открывающую ворота кнопку, и машина въехала в просторный, вымощенный каменными плитами двор. Не успел Шерстнев заглушить мотор, как к «мерседесу» подбежал молодой человек в униформе, в обязанности которого входило отгонять машины жильцов и их гостей в подземный гараж. Геннадий задержался, давая работнику гаража указания по поводу особого ухода, в котором, по мнению Шерстнева, нуждалась его обожаемая «коняшка», а Зоя с дочерьми поднялись по широкой, полукругом изогнутой лестнице, которая вела в вестибюль здания.

– Уже поздно, девочки, а вам ведь завтра в университет! – заметила Зоя. – Пойдемте поужинаем скорее – и баиньки.

Мельком взглянув на сестру, Рита увидела, как воровато забегали Шурины глазки; казалось, девица тяготится предложением матери. Словно подтверждая догадку старшей сестры, Шура принялась нетерпеливо переминаться с ноги на ногу, а улучив момент, когда Зоя отвернулась от дочерей и обратилась к вставшей навстречу жильцам консьержке, девица засеменила прочь, норовя спрятаться за массивной колонной. Рита с горечью осознала, что ее предположения оказались неприятной истиной.

– Не можешь потерпеть, пока не вернешься в свою комнату? – негромко обратилась Рита к сестре.

– Чего еще? – буркнула та, отодвигаясь еще на несколько шагов.

– ...Я очень рада, что этот препарат помог вашей дочке, – говорила между тем Зоя, не подозревавшая, что происходит у нее за спиной.

– Спаси вас Господь, Зоя Петровна, – со слезами в голосе благодарила консьержка. – Ведь самим бы нам никогда не купить такое дорогое лекарство! Чем я только смогу вам отслужить! Требуйте чего хотите!

Возможно, покрасневшее от смущения лицо Зои могло бы показаться кому-нибудь смешным, но Рита, прекрасно знавшая причину этого стеснения, смотрела на мать с невольной гордостью и бесконечной любовью; даже неприятный инцидент с Шурой мгновенно вылетел у нее из головы.

– Да что вы, Тамара Андреевна, разве я помогла вам из корыстных побуждений? – с неподдельной обидой в голосе выговорила Зоя. – Ведь и мне довелось жить своим трудом, и, поверьте, совсем нелегким! Я-то очень хорошо понимаю, что должна испытывать мать, которая не в состоянии купить ребенку лекарство!