Уилл уже лежал в постели, и я скользнула к нему.

— Она… она в порядке?

— Спит.

— Что случилось, как ты думаешь?

Я отчиталась:

— Ей позвонил Роб и хотел поговорить о деньгах, но я подозреваю, что это как-то связано с нашей годовщиной.

Мы обсуждали это некоторое время. Уилл почесал затылок.

— Думаю, я бы много отдал, чтобы Мэг была спокойна и счастлива. — он повернулся ко мне. — она за многое должна благодарить тебя, Фанни. И я тоже.

Мои чувства к Мэг могли быть двойственными, но благодарность Уилла, конечно, была приятна.

Он беспокойно заерзал.

— Как думаешь, Фанни? — спросил он. — Может быть, организовать для нее дополнительную помощь? Может быть, тебе удастся это сделать?

— Я могла бы, но было бы лучше, если бы ты просто поговорил с ней. Может быть, ей нужно твое внимание?

Он задумался.

— У меня сейчас совсем нет времени. Но я постараюсь, когда смогу. Обещаю.

Ровно в 8:00 понедельника внизу загудел телефон на второй линии, зарезервированной для избирателей. В этом не было ничего необычного.

— Ты ответишь? — голос Уилла был сонным. Он повернулся в кровати и потянул на себя пуховое одеяло. Прощай, сон. Он проделал это довольно ловко.

Я натянула джинсы, но еще не готова была выпорхнуть на подмостки. Утренний холод освежил мое лицо, когда я спускалась вниз. От меня требовалось не мало жертв, но общение с избирателями, пока я не была одета и умыта, не являлось приоритетом.

— Миссис Сэвидж… — знакомый голос.

— Хэлло, мистер Такер. Откуда вы звоните?

— С небесного свода номер девять.

Мистер Такер менял свое место пребывания в соответствии с лекарствами, которые принимал в настоящее время.

— Мистер Такер, вы один?

— Я никогда не бываю один, миссис Сэвидж. Но я хочу пожаловаться на недостаток ангельского терпения в Ставингтоне.

Жалоба оказалась довольно необычной.

— Мистер Такер, вы помните, мы обсуждали это на прошлой неделе? — голос на заднем плане призвал мистера Такера положить трубку и подойти. — До свидания, мистер Такер, приятно было с вами пообщаться.

Мистер Такер проживал на своей собственной планете, но, как утверждал Уилл, для голосования нужны голоса.

— Ты рассчитываешь, что персонал, заботящийся о мистере Такере, проголосует за тебя, — сказал я. — «Мистер Сэвидж такой хороший человек… он никогда не бывает слишком занят, чтобы…»

— Вот именно. Во всяком случае, депутат парламента должен выслушать каждого избирателя, даже если он не в своем уме, — заметил он.

— Ну, что ж, это проливает новый свет на Парламент, — согласилась я.

На полу в холле были расставлены моющие средства, что указывало на приход Малики. Малика была моим ангелом-хранителем, и другие жены — и особенно жены друзей Уилла — ненавидели меня из-за нее. Я нахожу в этом некоторый смысл. Можно завидовать красоте или уму другой женщины, но настоящую ненависть порождает только сияющая чистота ее дома. Не имея ничего общего с арабскими завоевателями, о которых напоминало ее имя, Малика была боснийской беженкой, позвонила на «горячую линию» Уилла и попросила работу. Уилл имел привычку делегировать подобные вопросы мне, что и сделал в очередной раз. Миссис Сэвидж, у меня две дочери и четыре внука, как я могу их прокормить? Что я могла ответить?

В первую неделю работы она разбила две китайских фарфоровых статуэтки и пролила отбеливатель на ковер. Темно-синее поле теперь было украшено тремя почти идеально ровными белыми кругами.

— Рассматривай их в качестве символов, — предложила я Уиллу, — нашей толерантности.

Ему не помешает иметь перед глазами напоминание, чем на практике может обернуться политическая теория. Другое дело Малика: она делала свое дело, полностью отдавая все силы моему дому, и вот уже в течение десяти лет появлялась дважды в неделю, чтобы разобрать груду белья, удалить налет извести с кафеля и кранов в ванной, пыль с подоконников и странные потеки, которые необъяснимым образом появлялись в холодильнике. Когда грязь, беспорядок и разногласия заполняли комнаты, словно болотный газ или чума, Малика бестрепетной рукой наводила порядок в семейном хаосе, освобождая пространство для свежего воздуха. «Теперь все чисто, — говорила она. — Хорошо».

Пробравшись между емкостями с отбеливателем, полиролью и тряпками я вычислила ее местонахождение на кухне, где она стояла на коленях, засунув голову в духовку — позиция, малоподходящая для жены политика (для любой жены, пожалуй), время от времени делясь своими выводами.

— Это плохо, миссис Сэвидж. — ее голос звучал приглушенно. — Очень плохо.

Она имела ввиду только духовку, но это замечание могло стать девизом сегодняшнего утра.

Я вскипятила чайник и поджарила тосты.