Ройбена Борна шли все хуже, и через шестнадцать лет после свадьбы он

окончательно разорился. Теперь оставалось одно лишь средство против

преследовавшей его злой судьбы: сделать вырубку в каком-нибудь отдаленном

уголке леса и заново начать борьбу за существование в девственной глуши. У

Ройбена и Доркас был единственный сын, которому только что исполнилось

пятнадцать лет, красивый юноша, обещавший впоследствии стать видным

мужчиной. Казалось, он был рожден для суровых условий пограничья. Природа

наделила его всем необходимым - быстрыми ногами, зорким глазом, живым, сообразительным умом, добрым сердцем и веселым нравом, и те, кто предвидел

возобновление войны с индейцами, уже сейчас говорили о Сайрусе Борне как о

будущем вожаке. Ройбен любил сына с глубокой и молчаливой силой, как если бы

все, что было счастливого и доброго в нем самом, передалось его ребенку, исчерпав остальные привязанности. Даже Доркас была ему менее дорога, ибо

скрытые мысли и тайные переживания в конце концов сделали Ройбена эгоистом, лишив его способности питать искренние чувства к людям, за исключением тех, в ком он видел или воображал, будто видит некоторое сходство с собственной

натурой либо расположением духа. В Сайрусе он узнавал себя, каким был в

прежние дни, и, глядя на сына, словно перенимал какую-то частицу его

молодой, цветущей жизни. Так получилось, что юноша сопровождал отца во время

экспедиции, предпринятой для выбора участка земли, с последующей вырубкой и

выжиганием леса под будущую ферму, куда им предстояло перевезти свое

имущество. На это ушли два осенних месяца, после чего Ройбен Борн и его юный

помощник вернулись в поселок, чтобы провести там последнюю зиму.

* И вот, в начале мая, маленькая семья окончательно порвала узы, связывавшие ее как с неодушевленными предметами, так и с теми немногими из

колонистов, кто даже в дни разорения по-прежнему называл себя их друзьями.

Они по-разному пережили эти минуты расставания. Ройбен, угрюмый, замкнувшийся в своем несчастье, шагал вперед с нахмуренными бровями и

уставленным в землю взглядом, не снисходя до того, чтобы выразить

какое-нибудь сожаление. Доркас, вволю поплакав надо всем, к чему ее простая

и любящая душа успела здесь привязаться, чувствовала, однако, что самые

близкие ее сердцу люди остаются рядом, а прочее они - даст Бог - сумеют

добыть, куда б их ни забросила судьба. Что касается юноши, он, правда, обронил слезинку, но уже думал об удовольствии приключений, ожидающих его в

нехоженом лесу. Кто из нас, мальчишкой, в восторженных мечтах, не воображал

себя странствующим в первобытной лесной глуши с подругой, доверчиво

опирающейся на нашу руку? Свободному и ликующему шагу юности положить

преграду может только разгневанный океан или неприступные, заснеженные горы; мужчина зрелый выбрал бы зажиточный дом в плодородной долине; и, наконец, когда старость подкрадется к нему после долгих лет спокойной и счастливой

жизни, он видит себя патриархом целого рода, быть может, даже основателем

могучей и процветающей нации, чей прах будут оплакивать многочисленные внуки

и правнуки, когда смерть низойдет к нему в свой час, подобно глубокому, мирному сну. А потом предания наделят его могущественной силой, и через

разрыв в столетия отдаленные потомки станут почитать его как бога в ореоле

бессмертной славы… Глухая чаща, через которую продирались герои моего

рассказа, сильно отличалась от порожденной мечтателем фантазии, однако они

воспринимали свой путь как предначертанный самой Природой, и только заботы, принесенные из внешнего мира, мешали им чувствовать себя вполне счастливыми.

Крепкая, длинношерстая лошадка, которая несла на себе все их пожитки, не

тяготилась весом Доркас, но привычка и жизненная закалка помогали женщине, если какой-то отрезок дороги ей приходилось шагать рядом с мужем и сыном.

Оба мужчины, с мушкетами через плечо и топорами за спиной, зорким глазом

охотника высматривали дичь, которая пополняла запасы их продовольствия.

Почувствовав голод, они делали привал и готовили себе еду на берегу

какого-нибудь незамутненного лесного ручья, который - когда они опускались

на колени, подставляя губы, чтобы утолить жажду - тихонько протестующе

лепетал, точно девушка при первом любовном поцелуе. Для ночлега они

сооружали из веток шалаш и пробуждались с первыми солнечными лучами, готовые