Она – химически чистый мужской характер: суровость, волевой напор, неощущение того, как ты выглядишь со стороны. Ее мужество – не женственное, а ефрейторское, грубо боевое, как конных амазонок гинеокр'aтии (владычества женщин).

Он – размужчиненный мужчина, который тянется за ее мужскими доблестями, хочет догнать ее, стать вровень – но все время срывается в трещины и пропасти жизни. А она – вот новая радость женщины – страхует его с наслаждением – от своей силы, которая сильней мужской, от своей гуттаперчиевой ловкости и победительности, которая возносит ее над ним.

Скалолазка и Ирина Викторовна – две главные, пожалуй, разновидности эмансипированной женщины: «простая», «народная» – и «культурная», «интеллигентная» (конечно, такое деление условно, приблизительно). У мужчин тоже есть такие виды – «простой» и «культурный». Это важные и новые психологические типы из сегодняшней семьи людских типов.

Скалолаз Высоцкого – действователь, человек поступка, он не пытается понять, почему она такая, что ее такой сделало и хорошо ли ей самой. У Е. Евтушенко есть горькая исповедь человека-осмыслителя, который не может дать счастья женщине и понимает, отчего это случилось.

Здесь точно, пожалуй, схвачена психологическая мозаичность нынешнего усложненного человека: его дробит и шьет из остатков и узкая специализация, спринтерский ритм жизни, резкое расширение запросов, погоня за вещными ценностями в ущерб вечным…

Женщина тех временем гораздо ранимее и взыскательнее вчерашней: ее психологией правит повышенное – часто до самомнения – чувство достоинства и боль от перегрузок, взрыв потребностей – часто чрезмерный – и рост ненасыщенных потребностей, взлет притязаний – часто избыточный, – и разрыв желаний и возможностей, – и от всего этого напряженное, из звенящих нервов, подсознание.

Женщине нужен цельный мужчина, а не остатки от работы, рюмки, телевизоры. Тяга к мужской цельности и сильности – главная, пожалуй, тяга женственности, самое настоятельное, самое первородное влечение женской души.

Евтушенковский мужчина, кажется, понимает это:

И он казнит, распинает себя, исходит в раскаянии:

Вот ощущения сегодняшнего растерянного мужчины, который не знает, как в джунглях новых сложностей найти новый путь к счастью.

Тысячи лет мужчины понимали, как сделать счастливой женщину: дом, дети, достаток, остатки душевного внимания – этого хватало для тогдашнего счастья.

Нынешний взлет запросов и нынешние его минусы далеко обогнали эти старые идеалы. Вершины теперешнего седьмого неба скрыты в облаках, а его новые фундаменты еле брезжат в подземельной мгле; мы видим только часть этих новых вершин и новых подножий, еле ощущаем их ускользающую новизну.

И евтушенковский мужчина увидел только часть несчастья, и он корит в нем одних только мужчин. Наверно, тут есть мужество, есть редкая сейчас моральная сила – все брать на себя, отвечать за все самому.

Но есть тут и нехватка моральной силы – рентгеновской силы ума, который умеет видеть не часть, а все, даже самые потаенные причины несчастья.

Герой стихотворения (а, может быть, и автор?) не увидел вину времени – времени планетарных переломов, которое перепутало старые и новые корни счастья, резко затруднило его. Он не увидел и вину женщин, чьи новые запросы – и чье разженщивание – тоже затрудняют путь к счастью.

Он увидел часть вместо целого, и, пожалуй, его мужественность здесь – во многом старая, допсихологическая, эмоционально-силовая и волевая. Это мужество без мудрости, сила чувства и воли без прозревающей силы ума.

По строю своих ощущений это, наверно, человек из лучших во все времена видов мужчин – рыцарь совести, который самоотверженно, до бичевания, готов брать на себя и свои и чужие грехи. Но женщина для него – только приниматель даров, а не со-создатель их, не со-деятель.

Признав свое сегодняшнее бессилие, такие мужчины останавливаются на этом. А как найти новую силу? Как сделать, чтобы мужского плеча хватало и на эпоху, и на женщину?