В раскрытое окно залетает тополиный пух.

– Или?

– Или пятнадцать суток!- Охотно подхватывает он.

Я слышал, что после войны многих фронтовых офицеров переводили в НКВД, охранять лагеря. Часть из них спивалась, некоторые, самые совестливые- стрелялись.

Но это были боевые армейские офицеры. У них были понятия об офицерской чести. Борисюк напрочь лишён этого атавизма. Вряд ли он застрелится.

Я пожимаю плечами.- Трюм мне по барабану. Сажайте.

К счастью, на этом разговор и закончился. Борисюк успокоился. Убрал палку в стол.

– Свободен!

– Могу идти?

– Можешь. Свалил нахер!.

* * *

В отряд пришёл золотозубый. Он считался одним из приближенных «смотрящего» за зоной, Арсена. Тот находился на правах положенца и смотрел за зоной. То есть в любой момент мог стать вором, а мог и не стать.

– Здравствуй, Слава! – хрипло бросил он, не протягивая руки. – Люди говорят, ты смотришь за отрядом! Как положение?

Слава не ответил ни на приветствие, ни на вопрос. Он просто кивнул, продолжая сидеть на шконке и рассматривать, что то через оконное стекло барака. Спокойно и независимо. Потом похлопал по одеялу ладонью, приглашая присесть рядышком:

– Смотрю- просто сказал он. А ты с какой целью интересуешься?

Гость садиться не стал, покрутил между пальцами чётки. Улыбнулся, как оскалился.- Неправильно отвечаешь. Не смотрю, а смотрел. Теперь смотреть буду я.

–Чего? Чего?– спросил дядя Слава и стал медленно подниматься, хищно втягивая голову в плечи.

Золотозубый окинул дядю Славу невыразительным взглядом, от которого тем, кто стоял рядом стало зябко. Сказал:

– Ладно, ты пальцы то не гни! Пойдём к Арсену.

Через час Слава вернулся. Молча скатал свой матрас. Положил его на свободную шконку в проход, где жил Колесо.

На его место лёг золотозубый. Звали его Лёва Цыган. В отличие от большинства цыган, устроившихся на нары за торговлю герычем, маком и коноплей, сидел он за убийство.

* * *

Через несколько дней Лёва проходя мимо, остановился рядом с моей тумбочкой.

– Слышал я, что ты из побегушников?

– Было дело.

– Встречался я на тюрьме с твоими подельниками- Лёней Пантелеем, Кирьяном.

Серьёзные пацаны. Ладно, ты если что...обращайся. Кстати. Слышал, я что Пися парашу гнилую о семейнике твоём, Виталике разносит. Учти это.

Я, уже имея опыт участия в «тёрках» и придерживаясь понятий, что семейник всегда прав, ответил:

– За то, что поставил в курс, благодарю, Лёва. Семейник мой человек порядочный и конечно же отреагирует на сказанное тобой. С интригана спросим.

* * *

Вечером, мы идём в школу. Холодно. По дороге я инструктирую Виталика:

– Бей первым, тогда получишь кайф. Прилив андреналин ударит в голову как наркотик.

Трое великовозрастных школьников пишут сочинение на тему «Письмо Татьяны Онегину по роману А.С.Пушкина "Евгений Онегин".

Потеют стриженые затылки в застарелых шрамах. Синие от перстней пальцы нервно комкают листы бумаги.

Виталик очень вежливо пригласил Писю выйти в коридор.

Под лестницей следует лёгкая словесная разминка.

– Так что ты там обо мне плёл?- Медленно с притворной апатией спрашивает Виталя.

– Что надо, то и плёл!

– Значит ты членоплёт?

– А в едало?

– Ну попробуй!

Пися решает нанести удар первым. Следует легкий толчок в грудь.

У Виталика хорошая реакция. Хлёсткий удар в ответ.

Бывший семейник сидит на корточках, зажимая рукой разбитый нос. Пися напуган. Его тело излучает потное тепло, с запахом страха.

Мы собираемся уходить. Виталик наклоняется к его уху.

– Ещё раз жало высунешь, фуцан дешёвый, обоссу!.. Или скажу Дракону, чтобы тебя поцеловал.

– Оно вам надо, Анатолий?
– подражая голосу Колеса, спрашиваю я. - Не заставляйте Виталия бояться самого себя!

Виталя криво улыбнулся. Затянул дурным голосом.

М ы сдали того фраера

Войскам НКВД,

С тех пор его по тюрьмам

Я не встречал нигде.

В зимних сгущающихся сумерках мы возвращались в свой барак. Лёгкий белый снежок скрипел под ногами. Запах снега был особый- свежий, бодрящий. Он наполнял легкие и душу радостью, будто лёгкое, приятно пьянящее вино.

* * *

Самое страшное в тюрьме и лагере это попасть в «обиженные».

Они есть почти в каждой камере и в каждом отряде. Как правило это навсегда сломанные тюрьмой люди. Грязные, вшивые, неряшливые, они плыли по течению, презираемые всеми.