Изменяется и принцип подачи материала. На смену повествовательной манере изложения приходит стиль, свойственный заметкам разного рода, - отдельные фразы и несогласованный текст: “Валмер, Трикат, Кригедербен, Гемелтлай etc, взяты и разорены. В Мариенбурге взята Катерина, в последствии императрица” или: “Из Арханг.<ельска> писал Петр к Апраксину, уведомляя его о спуске фрег.<атов> и о строении корабля св. Илии, посылает собственноручный чертеж Таганрожской гавани, уведомляет, что Автон.<ом> Головни набрал вольницы-2,330, а жен, детей и стариков их (4,390 ч.) отправил на Воронеж. (Петр повелевает Апраксину их упокоить.) Корабли приказывает вывести на Дон, торговлю таганрожскую устанавливает, советует подкупить турецких чиновников, ибо пистоли и в Европе много пользуют. По жалобе Ная на виц-адмирала (?) повелевает Наю не находиться в ведении в.<ице>-адм.<ирала>-etc, etc, (от июля 5, 27 и авг.<уста> 5. Одно без числа)” (Х,63).

В дальнейшем текст, действительно, строится на выдержках из писем Петра, и производит впечатление конспекта, хотя отбор

122

существует, о чем еще пойдет речь. Пушкин как бы изнутри наблюдает жизнь реформатора, стараясь определить свое отношение к нему, при этом совсем забывая о читателе. Трудно поверить в то, что начав с обстоятельного, объемного повествования, поэт мог сознательно перейти к заметкам “про себя”. Естественней предположить обратное, тем более, что для этого есть основания.

Косвенное подтверждение тому можно найти и в истории создания “Пира Петра Первого”. Если бы Пушкин работал над Введением в 1835 году, как утверждает Попов, то, во-первых, дистанция между написанием “Пира” и фрагментом из Введения “Петр, простив многих знатных преступников, пригласил их к своему ст элу и пушечной пальбою праздновал с ними свое примирение (Ломоносов)” (Х,7) -возрастала бы до года, а во-вторых, между ними встала бы другая запись из тетради за “1714 год” о тех же событиях, но изложенных под несколько иным углом: “С другими Петр примирился, празднуя их помилование пушечной пальбою, etc, etc.” (Х,211). Очевидно, что во втором случае Петр празднует “их помилование”, а не “свое примирение”. Учитывая изменения, происходящие в пушкинском мировоззрении, правильнее предположить развитие мысли поэта от “их помилования” к “своему примирению”, а не наоборот. Во всяком случае “Пир” выдержан в этом направлении (“Светел сердцем и лицом; И прощенье торжествует, Как победу над врагам”). Все становится на свои места, если согласиться с тем, что Введение написано в начале 1836 года, тогда оно по времени и по смыслу совпадает с “Пиром Петра Первого”.

Открытие Фейнбергом в “Истории Петра” фрагментов пушкинской исторической прозы так же не противоречит нашему наблюдению. Наибольшее их количество сосредоточено как раз в первых тетрадях рукописи, а начало “Истории Петра” вообще имеет вид полноценного исторического повествования. Вместе с тем, уже в тетради за “1706” случайность вкрапления авторского текста становится заметной. Пушкин как бы выносит за скобки расширительное толкование сведений, полученных у Голикова, не решаясь на

123

самостоятельную их обработку: “По требованию (довольно наглому) Аренштета Петр через Головкина отвечал...” (X, 103); “...мира же хотел он искренно и готов был заключить его на одном условии: иметь единый порт на Балтийском море. Вообще инструкция есть chef d,oeuvere дипломации и благоразумия” (Х,104). Наибольшей художественной выразительности Пушкин достигает в тех местах, которые либо не освещены, либо слабо представлены у Голикова. Это, например, относится к делу царевича Алексея и казни Монса.

Вероятность существования нескольких редакций рукописи “Истории Петра “ подтверждается наличием в ней двух вступительных статей, тоже находящихся в разной степени готовности: “Извлечения из Введения Штраленберга” и “Очерка введения”. Первое вступление имеет вид развернутого плана и более соответствует основному тексту произведения, второе - краткое изложение отдельных направлений работы. Исследователи ставили “Очерк введения” то в начало (Томашевский), то в конец (Попов) “Истории Петра”, пытаясь определить логическое место его соединения с рукописью. Получалось так, что почти все из намеченного Пушкиным в “Очерке” заметно не согласовалось, прежде всего, с первыми страницами пушкинского труда. Можно предположить, что, скорее всего, “Очерк” был написан Пушкиным в начале работы над первой редакцией “Истории Петра” в первой половине 1834 года и отражал идеи, изложенные им в “Путешествии из Москвы в Петербург”. Особенно это относится к финальной фразе введения: “Просвещение развивается со времен Бориса; правительство впереди народа; любит иноземцев и печется о науках” (Х,291). Для сравнения: “...со времен восшествия на престол дома Романовых у нас правительство всегда впереди на поприще образованности и просвещения” В 1836 году смысл этого утверждения изменился. Диалог с властью зашел в тупик; отпала всякая надежда на цивилизованную оппозицию. Оказывается, петровские реформы тоже не затронули “Нравы дикие, свирепые” (Х,291). Правительство, следуя путем реформатора, только умножало народные бедствия. Планы

124

Пушкина менялись, но он, видимо, сохранил “Очерк введения”, как ключевой, имеющий архивную ценность документ, отражающий начальный этап работы над “Историей Петра”.

Остается только один вопрос, способный вызвать серьезное возражение. Поскольку, как отмечалось, палеографические сведения не дают определенного ответа, а текстуальный анализ затруднен спецификой пушкинской работы, определение точного места соединения различных редакций рукописи выглядит проблематичным. Не вызывает сомнение то, что тетрадь за “1706” несет все основные черты перехода к рукописи “про себя”. Примеры приводились выше. Однако, учитывая данные палеографического анализа, степень освоения материала, количество ссылок и сносок, изменения в характеристике самого Петра, а также структурное различие, можно предположить, что граница эта приходится на утерянную рукопись за “1703” год. Фрагмент ее Анненков опубликовал в биографии поэта, как свидетельство того, что пушкинский труд не имел “вида настоящего исторического рассказа” 207 . Таким образом, тетрадь за “1704 <год>” следует считать самой ранней из дошедших до нас рукописей “Истории Петра”, хотя текст ее выглядит более проработанным и по манере изложения она примыкает к первым страницам “Истории Петра”, но характер подачи материала в ней больше соответствует начальной работе Пушкина.

Наличие двух редакций “Истории Петра” позволяет сделать ряд важнейших выводов. Во-первых, текст, у которого есть две редакции вряд ли можно назвать конспектом. Это, естественно, избавляет пушкинский труд от определения “подготовительные тексты”. Во-вторых, дата начала работы поэта над рукописью остается открытой - возможен вариант более ранних занятий, что подтверждается письмами Пушкина к жене за 1834 год. Третий, не менее важный, вывод затрагивает вопрос о глубине освоения Пушкиным образа великого реформатора. То, что поэт приступил к повторной редакции, само по себе говорит о завершении этой работы. Вместе с тем, произвольное