Завершая главу, посвященную методологическим проблемам

20

изучения “Истории Петра”, можно сделать следующие выводы. Главная причина, затрудняющая понимание пушкинского труда, заключается в предъявлении к нему требований, не свойственных тогдашнему состоянию исторической науки. Перед Пушкиным не стояла задача критического анализа исторических источников, поэтому вопрос о& “исторической осведомленности” поэта не может играть существенной роли в определении творческой судьбы “Истории Петра”. То же самое касается и тезиса об отсутствии у Пушкина определенного взгляда на Петра. Характер пушкинской работы не предполагал четкости научных формулировок, что позволяло бы говорить об однозначном отношении поэта к реформатору. У Пушкина было “верное понимание” истории, которое основывалось на критерии нравственной оценки и достоверном, то есть соответствующем истине 47, освещении событий прошлого. Безусловно, поэт не сразу пришел к такому пониманию истории, и следует внимательно проследить весь его творческий путь , чтобы понять, когда это произошло.

20

Глава 2

Мировоззренческий уровень изучения “Истории Петра”.

Сложность восприятия “Истории Петра” связана не только с проблемой пушкинского историзма. Она заключена и в самом предмете исследования. Образ Петра давно уже перестал играть в нашей культуре роль исторической личности и превратился в символ определенного отношения к жизни. Реформы Петра изменили не только государственный, но и духовный облик России. Православная культура, исповедующая высокие идеалы любви и терпения, была постепенно вытеснена культом человека, сумевшего удивить мир явлением своих военных и политических побед. Сегодня, при смене многих нравственных ориентиров и переоценке исторических событий, личность Петра по-прежнему сохраняет притягательность. Обсуждение недостатков характера самодержца и жестоких способов его правления, стало общим местом, оживляющим образ реформатора, но никак не затрагивающим вопрос о пользе и необходимости проводимых им реформ. Спорят о подходах, но забывают, что корни нынешних проблем России содержатся в петровской эпохе.

Усилиями одной исторической науки и государства добиться подобного результата было бы невозможно. Здесь требовалось участие общенационального, духовного авторитета художника, способного своим искусством подтвердить ведущую роль, российского императора в культурной жизни общества. Еще в 1833 году голос Герцена звучал довольно безадресно: “Не поражает ли каждою из нас равнодушие России к Петру? (...) есть ли тот поэт, которого он вдохновил, есть ли, наконец, творение, в котором бы достойным образом описаны были деяния Великого”48. Но уже спустя чуть более десятилетия, оценивая творческое наследие Пушкина, Белинский настаивал, обращаясь к

22

определенной аудитории: “Имя Петра Великого должно быть нравственною точкою, в которой должны сосредоточиться все чувства, все убеждения, все надежды, гордость, благоговение и обожание всех русских (...) И Пушкин нигде не является ни столько высоким, ни столько национальным поэтом, как в тех вдохновениях, которыми обязан он великому имени творца России (...) Жаль только, что их слишком мало”49. Критик надеялся, что пушкинский гений послужит “путеводной звезде русского народа”, и сокрушался, что это не происходит в убедительной форме.

Едва ли не на том же основании и Анненков без должного внимания отнесся к рукописи “Истории Петра”. В какой-то мере исследователь был прав, когда писал, что цензурные ущемления повредили пушкинский труд, но вряд ли они лишили его “почти всякого интереса” 50. Возможно и то, что условия политического режима заставили Анненкова анонсировать работу Н.Устрялова в биографии поэта, существенно принижая ценность пушкинских “материалов”: “...теперь уже потеряна и своевременность их выхода. “История Петра Великого” приводится к окончанию одним из известных наших ученых” 51. Но общая характеристика труда Пушкина -“...последовательный рассказ материалов (...) в нынешнем виде (...) не может иметь ни значения исторической картины, ни критической оценки документов”52– целиком на совести биографа.

Со временем историки подготовили почву для самых широких обобщений, государственная идеология создала условия для сакрализации личности Петра, но крупные русские писатели так и не смогли преодолеть известной робости перед гигантской фигурой самодержца. И тогда вспомнили о Пушкине, о том “малом”, что нашел у него Белинский. Сначала И.С.Тургенев на открытии памятника поэту и Москве в 1880 г. повторил слова критика: “Вспомните, мм. гг., Петра Великого, натура которого как-то родственна натуре самого Пушкина. Недаром же он питал к нему особенное чувство любовного благоговения!”53. Утверждение это еще могло быть отнесено к разряду

23

обычных преувеличений, свойственных пафосу подобного рода мероприятий, - к факту внутренней жизни литературной России. Но, когда на юбилейных торжествах, посвященных столетию со дня рождения поэта, историк Ключевский произнес: “...На протяжении двух последних столетий нашей истории были две эпохи, решительно важные в движении русского самосознания. Они ознаменованы деятельностью двух лиц, работавших на очень далеких одно от другого поприщах, но тесно связанных логикой исторической жизни. Один из этих деятелей был император, другой - поэт, Полтава и Медный Всадник образуют поэтическую близость между ними” 54– оказалось, что произошло невероятное - Пушкина причислили к сотрудникам Петра. Вопреки замыслу поэта, образ Медного всадника стал тем недостающим звеном, который превращал яркую политическую фигуру реформатора в символ национальной культуры.

Исследователи, историки, писатели, обсуждая поэму, думали уже не о подлинном отношении поэта к реальному Петру, а о том, насколько это отношение соответствовало мифу о самодержце. Более того, все творчество поэта стало рассматриваться как “апофеоза Петра” 55. В характерной манере высказался Ю.Лотман: “...И если нынешние критики Петра порой утверждают, что судьба России сложилась бы более счастливо без этой государственности, то вряд ли найдется человек, который хотел бы представить себе русскую историю без Пушкина и Достоевского, Толстого и Тютчева”56. Имя Пушкина стоит первым не случайно, определяя неизбежный выбор в пользу реформатора. Исправить положение, внести ясность в принципиальную разницу двух национальных характеров могла лишь “История Петра”, но о ней забыли. Неожиданное возвращение потерянной рукописи в 1917 г. тоже оказалось не замеченным. Ею занялись, когда культ самодержца достиг своего апогея, и пушкинский труд оказался еще более неуместным. Искали подтверждение “апофеозы Петра”, но вновь не нашли. В работе П.Попова “История Петра” была поставлена на порядок ниже анненковской оценки - почти на уровень литературной компиляции,