— Заходите, Дузик, — торжественно пригласил маленький поручик, широко распахнув дверь.

Дузик вошел и остолбенел. Вторая, более жаркая банная комната, покрытая другим куполом с маленькими отверстиями, представляла собой как бы кабинет. И не просто кабинет, а кабинет значительного должностного лица — генерала, скажем, или действительного статского советника. Вокруг лавки, покрытой скатертью, стояли стулья с высокими прямыми спинками; на стене — портрет императора Николая II во весь рост, в углу — белый с синим косым крестом Андреевский флаг. Напротив — иконы, негасимая лампада. На круглом каменном возвышении в центре зала — высокое пустое кресло с красной сафьяновой спинкой, подлокотниками и сиденьем. Рядом, на стуле, выпрямившись, точно напружинившись, сидел плотной комплекции лысоголовый человек лет сорока, с черными злыми глазами, посаженными глубоко подо лбом, к белой тонкой шелковой сорочке, что носилась офицерами под кителем. За ним по стойке «смирно» стоял молодой подполковник с каменным лицом, выражавшим гордость и почтение.

Лысый приказал Дузику рассказать о себе. Дузик, оцепенел под его немигающим взглядом, начал докладывать, испытывая затруднение оттого, что не знал, кто перед ним — статский или военный, в каких он чинах и посему как к нему полагается обращаться: «господин...», «ваше превосходительство» или, может, даже «ваше сиятельство», ведь Лысый несомненно был значительным лицом, если подполковник прислуживал ему. И эта баня, и вся обстановка — аксессуары, таинственность, конспирация... Чего они хотят от него — эти люди, зачем он понадобился им? Дузик иногда замолкал, делая паузы, ожидая, что его остановят, оборвут, поправят, быть может. Дело в том, что Дузик немилосердно врал, рассказывая историю некоего поручика, незаконного сына графа, доблестного офицера, с честью прослужившего Великую войну и храбро сражавшегося с большевиками. Он понял: кроме фамилии, они ничего о нем не знают, и ждал, чтобы заговорил кто-нибудь из троих слушающих, но те молчали, глядя на него доброжелательно.

— Итак, вы монархист, господин поручик, — подытожил Лысый.

— Естественно, господа, естественно! — воскликнул Дузик и сам поразился подхалимской угодливости, прозвучавшей в его голосе.

— Ну и отлично! Мы не сомневались, поручик, и мы вполне доверяем вам. Пригласите-ка, подполковник, — кинул он через плечо и пояснил Дузику: — Вы будете представлены, поручик, одному из руководителей нашего союза. Это большая честь, поручик, и определенные... э... — он цокнул зубом и поморщился: видно, зуб болел. — Определенные обязанности. В этот тяжелый для России час наша лига...

Лысый замолк и, вдруг легко поднявшись, вытянулся. Неизвестно откуда появился подполковник, поддерживая под руку старика в адмиральском мундире, похожего на древнего и потрепанного орла, с большим крючковатым носом, нависающим над пышными усами, которые переходили в еще более пышные бакенбарды. Поднявшись с трудом на каменную эстраду и усевшись в кресло, адмирал милостиво кивнул — и все облегченно и словно благодарно переглянулись.

— Разрешите, ваше сиятельство, представить нового члена нашего союза, истинного патриота...

— Поручик Дузик, ваше сиятельство! — гаркнул Дузик, не переставая себе удивляться.

Тот, кого называли «ваше сиятельство», протянул ему белую вялую руку. Дузик схватил ее и, совсем изумившись, поспешно и осторожно поцеловал.

— Браво, браво! — заулыбался Лысый.

Адмирал яростно покосился в его сторону строгим глазом из-под пушистых бровей, взмахнул рукой, точно дирижер, и неожиданно четко повернулся к портрету Николая II. Было душно, парно. Где-то над головами на одной ноте басовито гудела большая муха. Адмирал сказал возвышенно:

— Государь! Если б ты видел! Если б знал, что пережили и переживают все те слуги твои, в ком не уснула совесть. — Он вздохнул и неожиданно тонко вскрикнул: — Священная кровь твоя и твоей семьи, мученически пролитая во искупление грехов народа, — на нас и наших детях! Со всех сторон ополчились враги. — Его голос сел, стал спокойным и тягучим. Адмирал уставал, его голос становился все тише.

Дузик старался отыскать глазами муху. Лысый стоял с непроницаемым видом, чуть покачиваясь с носка на пятку. Подполковник застыл, словно изваяние. На лице маленького поручика блуждала счастливая улыбка. «Вековые устои самодержавия...», «триединая формула.,.», «царевы верные слуги...» — долетали до сознания Дузика слова. «Что они хотят от меня, почему я им понадобился?» — мелькала беспокойная мысль... «Вступая ныне в священную лигу белых мстителей...» — отчетливо донеслось до него. «Мстителей? Кому они хотят отомстить с моей помощью? — подумал Дузик. — Еще, чего доброго, кровью заставят расписываться!»

— В то и веруем! — крикнул адмирал.

— Веруем! — вздохнули разом присутствующие.

— В том и клянемся!

— Клянемся! — отозвались все и Дузик.

«Они сумасшедшие, — твердо решил он. — И если немедля не дадут денег — сбегу, только меня и видели».

— Поздравляю вас, поручик! — вывел его из раздумий твердый голос лысого. — Извольте подписать. — Он протянул лист бумаги, густо и слепо напечатанный на машинке.

— Что это? — Дузик отшатнулся инстинктивно.

— Наш устав и закон. — Лысый начинал хмуриться, черные вишни подо лбом вспыхивали, как горящие бенгальские огни. — Все, что вы слышали.

— А-а, — сказал Дузик, принимая от подполковника протянутый ему карандаш. — Конечно, конечно, господа! — он расписался внизу листа, где уже стояло несколько фамилий. — Что же я теперь должен делать?

— Соблаговолите обождать в соседнем помещении.

Дузик вновь очутился в первой банной комнате. Он присел возле двери, надеясь, что его позовут тотчас. Все замеченные им люди находились на своих местах и занимались теми же делами — мылись, спали, стирали белье, играли в карты. И штабс-капитан со стеклянными глазами был подле, смотрел с ненавистью, сипел что-то похожее на «живесссволочь». Посидев, Дузик побрел вдоль стены от одной группы к другой, стараясь приблизиться к выходу, прислушиваясь к разговорам и настороженно ожидая, что выкрикнут его фамилию.