Наконец из саркофага донесся вздох протеста – бедняга, как видно не выспался, – и что-то щелкнуло. Дверца, однако, не открылась, но была теперь незаперта. Трясущейся ледяной рукой я потянул ее на себя, и в следующую секунду на меня воззрился ошеломленный Томас Мэдисон.

– Бердон? – промямлил он и вяло приподнял голову. – Это ты, Джек?

– Джек Бердон умер. – Мой ответ прозвучал торжественно и сурово. – Это я, Эрик, твой Джимми.

Он разинул рот; на лице застыло то самое выражение, которое я несколько лет видел, мечтая об этом дне.

– Где?.. Что?.. – только и смог выдавить из себя воскресший пророк.

– Ты у себя, Эрик, на «Славе Господней». Разве не так было задумано?

Он попытался подняться, чтобы выбраться из камеры, но слабость еще не прошла. Я одной рукой запихнул его обратно. Он задрожал и втянул голову в плечи.

– А Джек? Что стряслось с Джеком?

– «Мне отмщение», Эрик. Помнишь? Твоя любимая цитата. Хочешь узнать, как я его расколол? С некоторых пор в народе пополз слушок о воскрешении. Нелепый, дикий такой слушок. Но упорный – он просочился даже сквозь тюремные стены. С чего бы это, – недоумевал я, – ведь не мессия же Мэдисон, в самом деле? Но с другой стороны, его тело так и не найдено. Тут я призадумался, а потом прослышал, что не только тело, но и денежки церковные как в воду канули. Дело-то нечисто, – смекнул я и, выйдя на волю, отправился навестить Джека. Ну, а он выложил мне все, что знал.

Мэдисон дернул шеей.

– Ты хочешь возразить, что Джек не стал бы со мной откровенничать? Кто-кто, только не верный старина Джек, – подсказал я. – Так-то оно так, да не совсем. Просто я привел ему убедительные доводы. Вроде тех, которыми он склонил к раскаянью свою супругу. А любопытно, Эрик, почему в доверенные лица ты избрал именно Джека? Почему не меня? Мы, кажется, с тобой подольше.

Он силился придумать что-нибудь, но я не нуждался в ответе. Очевидно, что Мэдисон и самого Джека Бердона посвятил лишь в небольшую часть замысла. Затевая грандиозную аферу, следует вовлекать в нее минимум участников.

– Я не мог рассказать тебе, Джим. Неужели непонятно? Приходилось держать все в секрете. – Вместе с голосом и чуть более здоровым оттенком на порозовевших щеках к нему вернулась и толика самоуверенности. – Тучи сгущались, ты знал это не хуже меня. Обстоятельства вынудили нас свернуть дела, залечь на дно и ждать лучших времен. Но я помнил о тебе.

Рванувшись вперед, я схватил его за горло, надавил на кадык, но потом ослабил хватку – перекрывать доступ воздуха было еще рано.

– Вот этому – верю. Твой гениальный план я вычислил досконально. Из Джека вытянул все, что он знал – ему ведь было не до вранья. Остальное – логика. Изложить?

Да, куда уж проще. И чисто – комар носу не подточит. Томас Мэдисон отдает концы и при этом исчезает. Власти и скандалы терзают Церковь; лет через шесть она уже на последнем издыхании. Но у Джека Бердона и двух-трех других доверенных друзей достаточно связей и средств, чтобы гарантировать неприкосновенность «Славы Господней». Потом пускают шепоток – рождающее ужас и священный трепет пророчество о посмертном преображении. А ровно через семь лет (это важно, чтобы ровно через семь) в вечернем небе вдруг снова вспыхивает давно покинутая и безжизненная орбитальная святыня. Воскресший на небесах Томас Мэдисон снова вещает народам Земли.

– Заря Самой Новой Эры, – усмехнулся я. – Оригинальнее некуда. Вот было бы воистину Живое Слово. Только куда же делось прежнее духовенство? Большинство, как и планировалось, власти сгноили в тюрьмах. Не от щедрот своих подкармливали вы из церковных фондов бескорыстных чиновников. И разумеется, ты не бросил бы тех, кто, выдержав особо строгий режим, дожил до светлого дня. Им была уготована самая отеческая забота вплоть до того часа, когда последний не загнулся бы, избавив тебя от опасности разоблачения. Ну, и мне, грешному, в их числе.

Он не пытался отрицать общие положения моей речи. Его глазки, избегая встречаться с моими, засуетились из стороны в сторону. Я заметил небольшие изменения во внешности воскресшего кумира. Черты его лица стали тоньше, возвышеннее; глаза – больше, светлее и добрее. Одним словом, лик, приличествующий образу святого мученика.

– Я не собирался действовать тебе во вред, – наконец прохрипел он. – Кому угодно, только не родному брату.

– Ах, не собирался? Значит, пять лет грязи, вшей и тухлятины в вонючей латиноамериканской тюряге должны были пойти мне на пользу? – Я сдавил его горло сильнее. – Нет, милый братец, мне надлежало там подохнуть. Только не сработало – Крейвели и впрямь живучи, надо бы знать. Нас не извести зубастыми крысиными полчищами и гнилью на жратву. В суровых условиях мы расцветаем пышным цветом. Я валялся в своих лохмотьях на трухлявом тюфяке и думал.

Эрик постепенно задыхался, но слишком ослаб, чтобы разнять мои руки.

– И когда вырвался на волю, я, дорогой мой, двинулся к задуманной цели. – Говоря это, я, не в силах справиться с собой, все крепче сжимал его горло. – Сначала по-свойски побеседовал с Джеком Бердоном, потом, разузнав о докторе Джермани, решил втереться к нему в доверие. Я клеился к его дочурке, вилял хвостом и лебезил перед паршивым итальяшкой. Пришлось затрахать его чадо до умоисступления, а это, черт возьми, не так-то просто, тем более, что девка – потная и волосатая, и с большим удовольствием я перепихнулся бы с мартышкой из тех, что урки драили в тюрьме Сан-Паулу. Чтобы попасть сюда, я лизал задницы и ублажал чужих жен. И я добился своего, Эрик, добился, чего бы мне это ни стоило!.. Так говоришь, не думал мне вредить? Ну, и я тебе добра желаю.