С Джеймсом мне удалось встретиться всего лишь несколько раз до возвращения в Элмшурст. Спальня с зеркалами к этому времени уже частично утратила для меня свое очарование. Точные сведения, которые мог предоставить только Джеймс, были для меня сейчас важнее утративших свою новизну удовольствий. Вот почему я предпочла разговаривать, а не заниматься любовью. Я прямо спросила его о Наполеоне.

— Похоже, ты — единственная, кто еще думает о нем. — Джеймс язвительно усмехнулся. — Даже его супруга, прекрасная Жозефина, давно предала его забвению. Во всяком случае, сейчас она совершенно открыто живет в Париже с каким-то другим мужчиной. Даже семейство Бонапарт озабочено сейчас собственным будущим, а вовсе не судьбой своего некогда великого родственника. Сейчас их главная забота состоит в том, чтобы наскрести побольше денег. Во всяком случае, я советую тебе забыть о нем раз и навсегда. Об этом Наполеоне Бонапарте вообще не стоит больше говорить.

Вероятно, Джеймс был прав. Бесполезно держаться за какую-то навязчивую идею, если события развиваются по своим законам; бессмысленно стремиться к тому, чего невозможно достичь. Я должна перестать об этом думать. Мне следует смириться с монотонным и однообразным течением жизни и перестать волноваться. В конце концов, ко всему можно привыкнуть.

Но привыкнуть оказалось не так-то просто. Внутреннее побуждение, которое после бегства из Марселя заставило меня всем рисковать, все переносить и подобно кошке всегда приземляться на лапы, — это побуждение покинуло меня. Его место заняло вялое и сонное приятие всего, что бы ни происходило со мной. Я, как могла, старалась выйти из этого состояния: возобновила свои прежние занятия, много читала, начала интересоваться овцеводством и сельским хозяйством, цветами и садоводством, разведением собак и лошадей. Однако, несмотря на все ухищрения, меня начинало томить постоянное беспокойство.

Моя верная Малышка начала постепенно стареть. Лапы уже не очень хорошо слушались ее, а на мордочке появилась седина. На смену прежней неуемной активности пришла любовь к пирожным и комфорту. Молодая, полная сил Крошка спарилась со своим братом, которого я когда-то отдала Уильяму, и результаты этого кровосмесительного союза оказались весьма плачевными. Крошка родила одного слабого щенка и едва не погибла при родах из-за сильного кровотечения. На короткое время моя прежняя энергия вернулась ко мне. Я принялась выхаживать Крошку и ее щенка, которого кормила из бутылочки овечьим молоком. Мои усилия частично были вознаграждены. Крошка оставалась еще слабой, однако ее маленькая дочка стала очень веселой и подвижной. У нее были рыжевато-белая шерсть, черные лапы и темные по краям уши. Я назвала ее Красоткой.

Если не считать этого «счастливого события», моя жизнь оставалась все такой же однообразной. Скорее по привычке, чем с какой-то иной целью, я продолжала ухаживать за своим лицом и телом, а также менять наряды. И делала все это исключительно для себя. Внезапно вспыхнувший патриотизм леди Гвендолин постепенно угас, и теперь она принимала его в малых дозах — вместе с бренди.

Из целого сонмища своих «приятелей» Уильям выбрал наконец для себя одного-единственного «настоящего друга». Его выбор был продиктован присущей ему практичностью и личными склонностями. Этим другом оказался Эдвард, племянник лорда Карлтона, чье поместье располагалось по соседству. Ему едва ли было больше двадцати, однако его худое и бледное лицо выглядело удивительно старым и потрепанным. Он не понравился мне с первого взгляда. Его неестественно красные губы на белом лице, бледные немощные руки, темные влажные глаза под веками с голубыми жилками, гнусавая и напыщенная речь, а также плавные, почти танцевальные движения вызывали у меня почти физическое отвращение. Он, похоже, относился ко мне с такой же неприязнью. С момента первой встречи этот Эдвард стал моим врагом. Несмотря на его показную вежливость, я вскоре разглядела в нем злобность и склонность к интригам. Он использовал любую возможность, чтобы настроить Уильяма против матери или навязать ему какую-нибудь придирку в отношении меня. И Уильям, до крайности мягкий и простодушный, каждый раз поддавался ему.

По этому поводу мы несколько раз серьезно разговаривали с Уильямом. В ясной и категоричной форме мне пришлось заявить, что я не позволю нарушать мои права и с подобной бесцеремонностью вмешиваться в мою жизнь. И в конце концов Уильям уступил — не потому, что любил, а из-за того, что он боялся меня, ощущая в моем положении свою вину из-за собственной неполноценности. Леди Гвендолин была на моей стороне. Хотя она не выражала своего отношения словами, ее внушительное молчание явно имело своей целью поставить Эдварда на место. Когда Уильям был приглашен дядей Эдварда в гости, мы обе вздохнули с облегчением.

Осень близилась к концу. Холодный ветер проносился над скошенными полями и срывал с деревьев желтые листья. Трава в лугах покрывалась по утрам инеем и становилась похожей на хрупкое стекло.

Я не знала, что мне делать дальше. Остаться здесь или поехать в Лондон? Я все время откладывала решение. Мне не хотелось ни оставаться, ни ехать. Вообще не могла понять, чего мне хочется. Ощущая неудовлетворенность, я не понимала ее причин. Я могла поступать, как захочу, но мне ничего не хотелось. Назревал внутренний конфликт с собой. И постоянно думалось о вещах, которые нужно сделать, но, пока я все обдумывала, мне уже не хотелось их делать. Разные любопытные ситуации и приключения, возникавшие в моем воображении, очень быстро надоедали мне. Целый день я чувствовала усталость и боролась с сонливостью, а когда вечером ложилась в постель, беспокойные мысли теснились в моей голове и не давали заснуть.

Однажды я сидела в кресле возле камина, погрузившись в свою обычную дневную дремоту. Малышка и Красотка мирно посапывали возле моих ног. Миссис Хотч вывела меня из этого сонного состояния.

— Миледи, — громко прошептала она, — к вам посетитель.

— Кто это? — спросила я, недовольная подобным вторжением.

— Мистер Джеймс Уилберфорт.

Мою сонливость как рукой сняло. Приезд Джеймса мог означать только то, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Прежде чем я успела отдать распоряжение миссис Хотч просить его, он сам торопливыми шагами вошел в комнату. Лицо Джеймса было землистого цвета — вместо обычного розового, — а вокруг глаз и рта еще более отчетливо выделялись морщины. Но сильнее всего поразили меня его глаза, они стали почти зелеными и беспокойно моргали. Джеймс был так взволнован, что забыл основное правило английских хороших манер — что бы ни случилось, рассказывать обо всем сдержанно. Он не приветствовал меня, не поинтересовался моим здоровьем и даже не сделал ни одного замечания по поводу погоды. Едва дверь за миссис Хотч закрылась, как он выпалил:

— Вернулся. Он вернулся! Еще более почитаемый, более сильный и внушительный, чем раньше!

Хотя Джеймс не назвал имени, я поняла, о ком он говорит. Я почти физически ощутила, почувствовала это каждым своим нервом. Я услышала гулкие удары своего сердца — Наполеон вернулся.

Джеймс рухнул в кресло.

— Он захватил нас всех врасплох — и даже свое собственное правительство. Это какой-то абсурд. Он попросту бросил свою армию, причем самовольно, без приказа военного министра. Ушел с горсткой избранных людей и оставил своих солдат в пустыне, куда он их завел, предоставил им самим выбираться оттуда. — Он задыхался от волнения. — А ведь это государственная измена. И он настоящий дезертир. — Я кивнула, чувствуя себя спокойной и какой-то удивительно счастливой. Да, это был тот самый Наполеон, каким он мне запомнился. И он нисколько не изменился. Как всегда, не думая о других, он выбросил за борт не нужный ему балласт. Когда-то он точно так же бросил своих солдат в Аяччо, совершил государственную измену, организовал мятеж, и каждый раз он выходил из затруднительного положения за счет других и с наименьшими для себя потерями.