И вот заиграла музыка, двери распахнулись, спины мужчин согнулись в почтительном поклоне, дамы присели в низком реверансе — в зал вступили император и императрица. Императорская чета медленно начала совершать обход собравшихся в зале.

Я приподнялась на цыпочки и из-за плеча князя Долгорукого увидела Наполеона. Он заметно пополнел, его волосы были коротко подстрижены, отчего выступающий подбородок стал еще более заметным. На неподвижном, как маска, лице застыла неестественная широкая улыбка. На нем был простой, довольно скромный мундир безо всяких медалей или украшений, если не считать узкой красной ленты — учрежденного им ордена Почетного легиона. Я подумала о том, что, таким образом, он лишь выставляет напоказ свою простоту — хочет доказать, что при своем величии не нуждается ни в каком внешнем блеске и украшательстве. Он показался мне незнакомцем. Ничто — ни его облик, ни движения — не будило во мне воспоминаний. Да, это был совершенно чужой для меня человек.

Сейчас я впервые увидела стоявшую рядом с ним супругу — императрицу. У нее была худощавая стройная фигура и традиционное белое платье. Ее лицо под толстым слоем пудры и излишне ярких румян выглядело слегка увядшим.

Императорская чета двигалась по залу, выполняя все требования придворного этикета. Некоторым Наполеон оказывал особую честь своим личным обращением, вернее, он попросту бросал им свои реплики и шел дальше, не дожидаясь ответа. Очаровательно улыбаясь, Жозефина столь же терпеливо и изящно задавала кое-кому вопросы, едва шевеля своими плотно сжатыми губами. Сейчас они подходили все ближе и ближе. Мне уже были видны тонкие трещинки на густо напудренных и напомаженных щеках Жозефины; я заметила, как нервно подрагивают мышцы на щеках Наполеона. И вот они стоят перед князем Долгоруким. Наполеон высказал какое-то замечание, князь Долгорукий поклонился и что-то ответил, Жозефина повернула голову и двинулась дальше. Безразличный взгляд Наполеона скользнул по моему лицу, чуть зацепившись, а затем устремился вперед, затем остановился и снова вернулся ко мне. Наши глаза встретились. Я не могла двигаться, не могла думать. Сейчас я видела только эти светлые глаза, которые пристально смотрели, словно не решаясь поверить, и потом сразу вдруг узнали меня.

Неожиданно Наполеон улыбнулся своей прежней нежной улыбкой. Мое сердце остановилось. Я почувствовала, как мои щеки вспыхнули. Мы, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза. От этой улыбки, этого взгляда моя воля стала таять как воск. А затем он внезапно отвернулся — и отпустил меня.

Не помню уже, как я уехала из Фонтенбло, как добралась до своего дома и своей постели. Знаю только, что бежала из дворца — от него и от самой себя. Мне удалось избежать разговора с Наполеоном, но не было спасения от своих собственных мыслей и чувств. И вот я уже лежу в постели, ошеломленная нахлынувшими воспоминаниями, и дрожу от страха перед тем, что ожидает впереди.

Впервые за столько лет меня охватила паника — я боялась Наполеона, боялась себя. Если для того, чтобы довести меня до этого состояния, хватило одного лишь взгляда, одной лишь его улыбки, если все в нем напоминает мне о прошлой любви, как смогу я быть твердой в своей ненависти? Как мне бороться с этим самым могущественным в Европе человеком, если его власть надо мной так велика, что тотчас же парализует мою волю и заставляет желать того, чего я вовсе не хочу? Разве может мое сознание забыть обо всем, что было, если мое тело продолжает тосковать по нему? Когда же улетучились воспоминания о тех многочисленных мужчинах, которые нужны были мне лишь для того, чтобы заставить мое сердце и мое тело забыть его? Один только взгляд, одна улыбка — и все эти мужчины превратились в безликих, бестелесных призраков. Но мне нельзя, я не должна допускать этого. Почему я пытаюсь вспоминать сейчас только хорошие вещи, почему я забываю все остальное?

Непомерными усилиями я принялась возводить вокруг себя защитную стену из доводов против Наполеона. Мне приходилось бороться со своими чувствами — я действовала холодно и расчетливо. Через некоторое время встала и подошла к окну. Холодный ночной воздух приятно освежил лицо, успокоил и прогнал тревожные мысли. Я выглянула на улицу и увидела там мерцающие уличные фонари; на лицо упала капля дождя — мельчайшая водяная пыль остудила кожу. Внизу под порывами ветра шелестели сухие осенние листья. Я подумала о том, что Наполеон сумел мгновенно узнать меня. Да, он тотчас же узнал меня и наградил своей нежной улыбкой. Я решительно закрыла окно.

На следующее утро я написала короткое письмо Паолине Бонапарт, которую называли теперь княгиней Боргезе. В своем письме я сообщала ей о приезде в Париж и выражала надежду на то, что после всех этих лет нам удастся встретиться. Мне не пришлось долго дожидаться ее ответа — его доставил мне тот же слуга, что отнес мое письмо.

Ее письмо было написано на толстой пергаментной бумаге с выдавленным на ней рельефным изображением герба Боргезе в виде закрытой короны. Мне не сразу удалось прочитать кое-как нацарапанные строчки — хотя Паолина стала княгиней, она так и не научилась писать без ошибок. Как бы там ни было, я рассчитывала на ее любопытство и не ошиблась. Она приглашала меня с визитом уже на следующий день.

Особняк княгини Боргезе оказался до такой степени переполнен всевозможными сокровищами искусства — картинами, статуями, вазами, гобеленами, коврами, мебелью, — что собственно искусство отошло на задний план из-за этих сокровищ. Дворецкий провел меня через множество комнат и, шаркнув ногой в поклоне, объявил Ее Императорскому Высочеству о моем прибытии.

Паолина приняла меня в своем личном будуаре, полулежа на мягкой софе. Длинные светлые шторы были задернуты, и в комнате царил мягкий полумрак, однако и при таком свете я испытала настоящее потрясение, когда увидела Паолину. Она сильно похудела, сделалась чуть ли не прозрачной, под ее глазами виднелись голубоватые тени. Ни густо наложенный слой пудры и румян, ни сверкающие, переливающиеся бриллиантовые украшения не могли отвлечь внимания от ее откровенно нездорового вида. Я осталась стоять у двери.

— Ваше Императорское Высочество, — почтительно произнесла я в знак приветствия и сделала реверанс.

Паолина поднялась с софы и направилась ко мне.

— Ай, да брось ты эту чепуху, Феличина, — приветливо сказала она и обняла меня.

Целуя сухую, впалую щеку Паолины, я не могла не вспомнить ту цветущую, полную жизненных сил и здоровья девушку, которая запомнилась мне по Корсике и Марселю.

Затем она отстранилась и оценивающе оглядела меня.

— Да ведь ты, можно сказать, совсем не изменилась, — проговорила Паолина почти возмущенно. — Как тебе это удалось? Ты осталась такой же. А вот я… — Она уныло опустила плечи.