— Ты хочешь, чтобы все было как следует. Что ж в этом плохого?

Китнисс бесшумно от них ускользнула, чувствуя, что ее присутствие больше не требуется. Вернувшись на кухню, она встала у большой печи и обхватила себя руками, чтобы унять нервную дрожь. Пока все остальные хлопотали в столовой в ожидании появления Пита, она здесь следила за тем, как готовится еда. Муж должен был вернуться из пекарни вместе с Томом и Делли. Китнисс нынче гораздо больше обычного волновалась о том, как пройдет праздничный ужин в их доме.

Стоило Китнисс проверить степень готовности доходивших в печи булочек, как распахнулась задняя дверь и оттуда с мороза явился Тристан, сын Энни с Финником, которому уже стукнуло шестнадцать. Он притащил из города кучу продуктов.

— Можно я поставлю это здесь, Тетя Китнисс? — вежливо уточнил он, и она невольно ему заулыбалась.

— Конечно ставь, я сама все разберу.

Пока он водружал пакеты на кухонный островок, у Китнисс в голове мелькнуло: его растрепанные и припорошенные снегом волосы в точности того же медного оттенка, что и у его отца. А сын Финника поспешил открыть и придержать дверь для матери и забрать у нее пакеты, которые та несла. Энни даже спустя столько лет оставалась прежней в своей хрупкой бледной красоте. На маленьком носу даже зимой не исчезали веснушки. Волосы все так же вились буйной копной. После смерти Финника она так вновь и не вышла замуж, и хотя ей удалось практически в одиночку вырастить своего мальчика таким нежным и заботливым, но отстраненность и надмирность в ней по-прежнему присутствовали — казалось, временами она забывает кто она и где находится.

— Снег так и валит, — она пыталась отдышаться, отряхиваясь на коврике у входа, прежде чем шагнуть в дом. — Китнисс поспешила снять с нее теплое пальто.

— Я сделала горячий шоколад. Он вот там, в турке на маленьком огне, — сказала им Китнисс, развешивая оба их пальто сушиться. Раз в несколько лет в этих местах случалась особенно снежная зима, природа ополчалась на людей вьюгой и трескучими морозами и нынешняя была как раз из таких.

— Как здорово. Спасибо, Китнисс. Тристан, хочешь чашечку горячего шоколаду? — Энни повернулась к своему высоченному уже сыну, который был — вылитый Финник, разве что кожа посветлее, да черты лица немного мягче.

— А как же! Само собой, — воскликнул тот, направляясь к буфету, чтобы взять там пару чашек.

— Снес бы ты шоколаду и Уэсли, на второй этаж, — предложила Китнисс. Уэсли был сыном Окли от первого брака, его мама погибла во время бомбежки Двенадцатого. И Уэсли частенько играл и сидел с Тристаном, когда его привозили сюда из Четвертого. И, несмотря на разницу в возрасте, они и потом не перестали дружить.

Глядя, на то, как Тристан спешит налить шоколад и отнести его своему другу, Китнисс вспомнилось, как она впервые увидела его фотографию. Это было почти пятнадцать лет назад, когда они еще только начинали писать свою Книгу Памяти во имя тех, кто погиб на Играх и в огне Революции. Тогда он был крошечным комочком на руках своей мамы, и Китнисс тогда до дрожи боялась за него, малыша, который при таких трагических обстоятельствах пришел в этот жестокий мир. И вот какой он стал: такой большой, почти ни капли не задетый былыми ужасами. Он вырос в безопасном, светлом мире. Как будто в ответ на ее мысли в животе что-то радостно поднялось, и она поспешила сдержать этот внутренний восторг, прижав ладонь пониже талии.

— Энни, он такой красавчик, умница! — сердечно сказала Китнисс, стоило Тристану выскочить из кухни.

— О, я счастливица, — ответила та. — Но я должна благодарить за то, что он такой еще и твою маму.

Как бы они ни боялась за этого малыша прежде, сейчас Китнисс ощущала лишь беспримесную радость за Энни и ее мальчика, живое продолжение Финника, существовавшее вопреки всем ужасам Игр и войны. К счастью, после войны миссис Эвердин перебралась в Четвертый, и помогла Энни растить Тристана. Теперь уже Китнисс больше не возмущал тот факт, что ее мать некогда предпочла печься о других, а не о своей сломленной дочери, хотя прежде у нее было такое чувство, что мать для нее как будто умерла. То были темные дни, когда ей казалось, что мать снова ее бросила. Они остались в прошлом.

— Китнисс, — позвала ее мама, прервав поток ее мыслей. И она обратила свой взгляд к этой светловолосой, голубоглазой женщине, на которую при ближайшем рассмотрении была так похожа Прим. Теперь она уже совсем не злилась на мать, после стольких лет терапии. Просто больше не находила этого гнева в сердце, и точка.

Хотя там все еще плескалась бесконечная печаль, ибо она была неисцелима. Порой Китнисс все еще поддавалась ее темным чарам, и тогда было трудно даже встать с постели. Хотя приступы депрессии с течением времени, которое отделяло ее от былых событий, случались все реже. И теперь Китнисс не находила в себе ни злого пламени, ни гнева, ни жажды мести, которые ее некогда питали.

— Ты встревожена, — заметила миссис Эвердин. Она слегка приобняла Энни и обменялась с нею заговорщицким взглядом, прежде чем вновь повернуться к Китнисс. — Не переживай. Пит будет на седьмом небе, — сказала она, проверяя булькающие горшки и поднимающееся у печи тесто.

— Знаю, просто… — замялась Китнисс. – Ну, у вас с папой тоже так было? Вы тоже постоянно были так напуганы?

Миссис Эвердин попыталась поймать взгляд Энни, но та была в этот момент где-то вовсе не здесь и явно не следила за ходом беседы.

— Тогда были другие времена, и нам не выпало на долю пережить то, что выпало вам с Питом. Но да, всегда боишься, что случится что-нибудь плохое. Это старо, как сама жизнь. — миссис Эвердин обратилась к Китнисс, которая заметно побледнела. — Но мы справлялись, по крайней мере, пока был жив твой отец. Да, плохое случается. Тебя отправили на Игры… А Прим… — голос миссис Эвердин сломался, и Китнисс ощутила, насколько и ее матери в жизни пришлось нелегко.

Взяв себя в руки, миссис Эвердин продолжила: