Наташа посмотрела на нее:

— Ленка, ты же помнишь: мы с Юрой прожили меньше двух лет. Когда он ушел от меня, мне было двадцать. И, знаешь, мне сейчас кажется, что этих тринадцати лет просто не было. Не было, понимаешь? — Наташа засмеялась и, взглянув на Лену, добавила: — Так что я, возможно, действительно еще девочка…

— Какая девочка, не валяй дурака! У тебя сын. Что? Ты как будто удивлена?

Наташа действительно вздрогнула, как будто только сейчас вспомнив, что у нее есть сын.

— У меня есть сын, — повторила она. — И что же?

— Ничего, просто надо держать себя в руках, а не сходить с ума. Рассчитываешь остаться тут?

— Вот ты о чем… А я, представь себе, вовсе об этом не думала. И вообще… ты не понимаешь.

— Я все прекрасно понимаю! Достаточно посмотреть на тебя, чтобы понять, что ты влюблена как кошка.

— Это плохо?

— Да, это плохо, потому что, прежде чем влюбляться, надо понять, на что можно с этим мужиком рассчитывать. И тогда уже действовать с холодной головой.

— Ты рассуждаешь, как Нина Гавриловна.

— Ну, знаешь!

— Ленка, прости меня, не сердись! Ты сама ругала меня за то, что я не закадрила его в самолете, а теперь почему-то сердишься…

— Я не сержусь, — вздохнула Ленка. — Наверное, я тебе просто завидую. Давай спать.

Они уже обе были в постели, когда Лена, погасив свет, спросила:

— Завтра опять?

— Угу, — ответила Наташа и блаженно улыбнулась.

А потом… потом была магия Парижа: чайки, с криком проносящиеся над зеленой водой Сены и Мостом Искусств; старые платаны, глядящие в окна Лувра, площадь Согласия, Латинский квартал: студенты, книжные развалы; Люксембургский сад — они сидели на металлических стульях, глядя, как дети пускают кораблики в большом круглом водоеме, и солнце играло в ее рыжеватых волосах; фонтан Марии Медичи, в воде которого грустно отражалось небо; бульвар Сен-Мишель — «Как вы его называете — Бульмиш?»; лоточники, торгующие старыми открытками; фонтан и мальчишки, собирающие со дна его монеты; рю Суффло, Пантеон и старая церковь — «Той самой святой Женевьевы, которая была покровительницей Парижа?»; рю Муфтар с ее ресторанчиками, маленькими рыночками и древними домами, которые видели, как умирает пятнадцатый век; снова Лувр, Тюильри — «Где был дворец?», Пале-Рояль… — «Здесь гулял Жерар де Нерваль с омаром на голубой ленточке вместо поводка. Не смейтесь, я не шучу»; парк Монсо — «У вас есть дети?» — «Да, сын»; церковь Мадлен, Гранд-опера, кафе де ля Пэ, где они пили кофе, — «А у вас?» — «Нет»; Новый мост, самый старый в Париже; букинисты; Консьержери — «Какой это век?»; стрелка острова Сите; сквер Вер-Галан: плакучие ивы, глядящие в зеленые волны Сены, — «Посидим здесь?»; Нотр-Дам, маленький садик за собором, где они ели мороженое, и химеры, ухмыляющиеся им сверху, — «Какой сегодня день?»; Монмартр, площадь Тертр, ее карандашный портрет, — «Вы подарите его мне?»; кривые улочки, звуки аккордеона, «Мулен Руж» с гологрудыми красотками; «Уже среда? Не может быть…»; Булонский лес: лодки, утки с утятами, гортанные крики павлинов на острове, дождь, шорох листвы, смех, доносящийся с террасы ресторана, — «Дай мне сигарету…»; скамейка на площади Сен-Сюльпис перед фонтаном «Четыре епископа», — «Уже совсем темно…»; крошечная лампочка под розовым абажуром на столике кафе, розовое пятно света на белой скатерти, запах его сигарет, красное вино в бокалах, его рука на ее запястье, его голос. «Поедем ко мне?»; такси, незнакомый квартал, шепот, едва различимый в темноте блеск его глаз, волшебство прикосновений. «Ты дрожишь…»

Наступила пятница. Они завтракали в маленьком кафе на углу улицы, где жил Филипп, и Наташа сказала:

— Послезавтра я уезжаю.

— Я не понимаю… Останься еще хотя бы на несколько дней.

Наташа покачала головой.

— Это невозможно.

— Почему?

— По многим причинам. Во-первых, меня ждут мама и сын; во-вторых, во вторник я должна выйти на работу; в-третьих, у меня в любом случае билет на воскресенье.

— Билет не проблема — его можно поменять. А даже если нельзя, всегда можно купить другой.

Наташа покачала головой и тихо сказала:

— Дело не в билете. Дело в том, что в воскресенье я должна быть в Москве.

Филипп взял ее за руку:

— Наташа, выслушай меня. Я развожусь с женой, и пока не будет покончено со всеми формальностями, я не смогу приехать…

— Я все прекрасно понимаю…

Он перебил ее:

— Ничего ты не понимаешь! Я, почти холостой, сорокатрехлетний бездетный мужчина, после четырнадцати лет неудачного брака, встречаю наконец женщину своей жизни, а она, на пятый день знакомства, говорит, что уезжает, потому что так нужно. Кому нужно? Почему ты не можешь позвонить на работу и домой и сказать, что задерживаешься на некоторое время? Если у тебя денежные затруднения…

— У меня нет денежных затруднений.

— Значит, ты просто не хочешь?

Она помолчала.

— Знаешь, я бы очень хотела, чтобы все было как-нибудь по-другому: я имею в виду собственные обстоятельства. Я бы, наверное, хотела чувствовать себя более свободной; я бы хотела, чтобы в Москве меня не ждал целый ворох проблем и чтобы все было легко и весело. Но весь опыт моей жизни, а он, видимо, очень не похож на твой, приучил меня к тому, что ничего не дается легко. И я не могу сейчас, вот так сразу, ни изменить свою жизнь, ни измениться сама. И потом… — Она отвернулась и замолчала.

— И потом?..

Наташа посмотрела ему в глаза и тихо сказала:

— Несколько дней все равно ничего не изменят…

— Хорошо. Ты сможешь выслать мне приглашение сразу по приезде? Через месяц я уже наверняка буду свободен.

Они встали из-за стола и вышли на улицу.

— Ты уверен, что тебе все это нужно? — спросила Наташа.

Филипп досадливо покрутил головой, как человек, которого не хотят понять.

— Наташа, если бы я мог, я бы прямо сейчас просил тебя стать моей женой, но сейчас — увы! — это невозможно. Не перебивай меня. Я прошу тебя остаться здесь до тех пор, пока не кончится бракоразводный процесс, то есть примерно на месяц. Остаться со мной, у меня, я завтра же сниму квартиру. С твоей работой все наверняка можно уладить, если уж эта твоя работа тебе так нужна. А твои мама и сын…

— Мои мама и сын, — перебила Наташа, — готовы для меня на все. Поэтому в воскресенье я вернусь в Москву, а ты будешь заниматься своими делами, и если через месяц ты еще будешь помнить обо мне, ты приедешь. И, пожалуйста, не надо сейчас больше ничего говорить, иначе я расплачусь, а у меня сегодня как-никак день рождения.

— Как! — Он привлек ее к себе. — Ты ничего не сказала… Поздравляю… Значит, сегодня мы отмечаем твой день? И завтра у нас еще целая суббота… В воскресенье я отвезу тебя в аэропорт, а через месяц мы встретимся. Bon anniversaire… [9]