— Ты действительно умер?

— Абсолютно. Ровная линия. Я был мертв три с половиной минуты, а потом мое сердце вновь забилось. Понятия не имею, почему. Я был без сознания, когда скорая везла меня в госпитале, и по дороге я умер. А потом я просто вернулся. Мама сказала, это потому, что я должен сделать что-то важное. Я не сказал ей, что внезапно все стало казаться важным.

В этот раз, когда он потянулся к моей руке, я позволила взять ее и отвести себя к дивану. Внезапно все мои обычные реакции стали казаться подозрительными. Все они казались мне потенциально последней вещью, которую я совершу в его присутствии.

Я поставила миску с фруктами на кофейный столик, больше не испытывая чувства голода. Когда я уселась и подобрала под себя ноги, Танцор взял коробок спичек, зажег на столике перед нами две свечи, положил спички обратно и долго смотрел на меня.

— Ты понимаешь, насколько ты прекрасна? — сказал он наконец.

Я пожала плечами.

— Я выяснила это в Зеркалах.

Он расхохотался.

— Христос, мне надо было догадаться, что это станет твоим ответом. Ты оценила себя клинически, решила, что ты симметрична, черты твоего лица соответствуют каким-то математическим критериями, у тебя превосходная кожа, вдобавок пламенные волосы, и таким образом, ты прекрасна.

По сути, так и было. К тому же моя внешность служила эффективным отвлекающим фактором в драке с мужчинами.

— Итак, — сказал Танцор, усаживаясь рядом со мной. — Что тебе сказала Каоимх?

Сейчас я намного яснее, чем когда-либо, осознавала присутствие его тела рядом со своим. Его внезапная… недолговечность как будто стерла все фильтры с моего зрения, оставляя лишь молодого, очень горячего и очень умного мужчину, о котором я искренне заботилась.

— Только диагноз, — я не хотела знать, и в то же время должна была. — Насколько все плохо?

На мгновение он отвернулся, а когда посмотрел на меня, то сказал:

— Скажем так: я знаю, что должен проживать каждый день по максимуму, и знаю это уже давно.

Я внезапно поняла кое-что, что долгое время не могла осознать в нем. Танцор всегда абсолютно спокойно относился к парням вроде Бэрронса, Риодана, Кристиана, даже Фейри, и мне было бесконечно любопытно, почему. Я безгранично восхищалась им за это, тихо гордилась им всякий раз, когда он стоял на своем против таких могущественных бессмертных, потому что он никогда не бросался пустыми словами, лишь уверенность и спокойное невмешательство. Теперь я знала почему: он большую часть своей сознательной жизни прожил с угрозой смерти.

— Каоимх любит тебя, — сказала я, не имея ни малейшего понятия, зачем это говорю.

Впрочем, ему это видимо понравилось, потому что он улыбнулся еще шире.

— Я знаю.

Его ответ оставил меня недовольной и до странного нервной. Я знаю? И все? Он ее любит? У них были отношения? На грани того, чтобы свить совместное гнездышко? Он ее сюда приводил? Мать честная, может, это она выбирала для него эту мебель, купила ковры и свечки!

Мне пора валить отсюда. Я не могла с этим справиться. Ни с чем. Я отвернулась и начала вставать, но потом повернулась обратно и сказала:

— Так ты и Каоимх… — я умолкла и села обратно. Я находилась не в своей стихии. Я хотела уйти. Я не могла уйти. Моя задница превратилась в студень, который никак не мог решиться, то подталкивая меня с дивана, то таща обратно. Я разрывалась от точного знания, что руки времени пожирают еще одну часть моей жизни. Часы. Ну конечно. Убейте часы, написал он, эти ублюдки воруют время. В ту ночь, когда он подарил мне стих и браслет, он по-своему говорил мне, что времени мало и каждый момент имел значение. Я закрыла глаза, вспоминая последнюю строфу. Это был его сигнал тревоги, который он пытался до меня донести, не навлекая на себя риск, что я не приму это и убегу.

Пребывание с ним дало мне это — чувство, что меня не преследует, что за мной не гонится древний Вечный Страж, всегда держащий наготове свой плащ — каждый день, каждую минуту.

— Что ты пытаешься у меня спросить? — спокойно сказал Танцор.

— Ты и… — я снова умолкла на полуслове.

Он позволил тишине затянуться, напряженно наблюдая за мной, бегая взглядом от моего правого глаза к левому и обратно. Наконец, он мягко подтолкнул:

— Что, Мега? Что ты хочешь знать?

— Ты и Каоимх… черт подери, Танцор, помоги же мне!

— Ты хочешь знать, были ли мы любовниками, — сказал он так тихо и по-взрослому, что я неудобно заерзала.

Он не сказал «бойфренд» или «встречаемся». Он использовал слово, которое внезапно заставило меня представить, как его высокое сильное тело распростерлось над Каоимх, как он что-то страстно шепчет ей на ухо, смотрит на нее с желанием. И от этого живот скрутило жаром.