– Окуклились?
– насмешливо спросил Дедичев.
– Что, неприятно, когда тебя не любят? Поворачивайтесь, я уже оделся... А мне каково было работать? Вы ж на меня сердились раньше, чем увидели.

– Верно. Сердился. Потому и пришел в цирк.

– Да вы вообще-то кто?

– Доктор Саврасов, Анатолий Максимович.

– Чего доктор?

– Я медик. Врач-психокинетик.

– Вот оно что... Ну-ну. И что нужно от меня медицине?

– Вас, Дементьев. Вы нужны медицине.

Лицо артиста стало неподвижным.

– Моя фамилия - Дедичев. Показать паспорт?

– Не надо. Я знаю, что вы - Дементьев. Вас узнал доктор Левин. Он бывал у покойного Митрофана Сергеевича, видел вас и запомнил, Юра. Простите, Юрий Петрович.

Дедичев пристроился на высокой табуретке, склонил голову набок и посмотрел на Саврасова как-то сбоку и снизу.

– Ладно, допустим, Дементьев. И что? Что нужно вам от Дементьева? Дементьевскую мазь?

– Мазь?
– Саврасов задумался.
– Мазь, конечно, хорошо бы. Дементьевская мазь - это вещь.

– Мазь, значит...
– Дедичев перевел дух и зло усмехнулся.
– Не будет вам мази!.. До чего же дед в людях понимал! Говорил: первым делом мазь будут выдуривать. Не дам! Семейный секрет. Вот так.

Саврасов прищурился, глубоко затянулся и положил сигарету на край пепельницы. Охватил сцепленными пальцами колено, тоже вздохнул и ответил очень спокойно:

– Собственно, о мази заговорили вы, а не я. Мазь - дело десятое. Дадите - спасибо, не дадите - бог с ней...

И сделал паузу.

– А если не мазь, так что вам нужно?

– Да вы ведь поняли уже...
– Саврасов вдруг ощутил тяжкую усталость. С самого начала знал - не получится. Не хотел унизительного и бесплодного спора. И Левину сразу сказал: не пойду. Тамара вмешалась. Ортодоксальная добросовестная Тамара. Права, конечно, - дело важнее гордости...

Он пожевал губами и сказал наконец:

– Юрий Петрович. Я пришел предложить вам работу. У нас в клинике. Хватит цирка. Нужно людей лечить.

Дедичев посмотрел на него с сожалением и покачал головой.

– Не спешите, Юра. Выслушайте. Вы - психокинетик прирожденный. Наследственный. И редкостно сильный. Очевидно, Митрофан Сергеевич учил вас?..

– Учил, - Дедичев коротко вздохнул.

– А отец ваш, мне говорили, не имел дара...

– Да, - сухо отозвался Дедичев.

– Видимо, психокинетические способности определяет какой-то редкостный рецессивный ген... Вы не женаты еще? Вам надо будет очень тщательно подбирать себе жену...

– С ума сошли! Я что - бугай племенной?

– Нет. Вы - носитель редчайшей наследственности... Но это все так, к слову. Почему вы не занялись целительством?

Дедичев снова вздохнул. Вскочил с табуретки, нервно заходил по комнате. Потом резко остановился.

– Слушайте, доктор... Почему я должен перед вами отчитываться?

– Не передо мной. Перед больными. Значит, перед совестью.

– Перед совестью?
– он криво улыбнулся.
– Потому и не лечу! Эх, да что вы знаете о целительстве?!

– Кое-что знаю. Мало, конечно. Но людей лечу. Клиника у меня на сорок мест. Плюс амбулаторные больные...

– А я знаю о целительстве все! Я сигналы больных органов выучил раньше, чем буквы! И сейчас на арену выхожу, а руки сами ловят: сердце, сосуды, циррозы, носоглотки бесконечные... склерозы, язвы... опухоли... Но это одна сторона. А другая...

Он резко сжал зубы и замолчал. Саврасов ощутил: что-то произошло. Что-то изменилось, и запальчивая речь Дедичева - это не контратака, а, похоже, крик о помощи. Он почуял это раньше, чем понял, и мгновенно отреагировал.

– Говорите, Юра, - сказал он мягко.
– Кажется, я невольно задел вас за живое. Даже если не примете мое предложение, хоть выговоритесь. Об этом ведь не с каждым поговоришь?

– Да уж!
– усмехнулся Юрий.
– Так вот, о другой стороне. Скажем, у вас слева вверху золотая пломба. В шестом, пожалуй, зубе - так?

– Прощупали?

– Прощупал. Сигнал золота я тоже знаю с детства.

Он снова сел на табуретку, сцепил пальцы, как раньше Саврасов (только у него сверху оказался большой палец левой руки), и заговорил ровным тоном.

– Целительство - это нередко еще и деньги, бешеные. Не знаю уж, как дед там оборачивался. Не интересовался. Жили в достатке, урожай, нет ли, а в доме всего вдоволь. Не роскошествовали, цену деньгам знали, все работали, и дед тоже - в саду, в огороде там... А только святее слова, чем "золото", не было. Дома одно - а в школе другое. И в книжках другое. Кино, телевизор - там по-разному. Артист говорит, что положено, а по лицу видно: неправда. Не чувствует он так, не думает. А в книжке нет человека лживого, там мысль и чувство чистые. В хороших, конечно, книжках. И я им верил больше, чем деду, вот как... Потому и ушел...