– Встал, Андрейка?

Голос деда звучал совершенно обычно. Пустые глазницы черепа, казалось, уставились прямо на мальчика.

В смятении он обернулся -

(В овальном зеркальце отражалось нормальное лицо деда, с его глазами серого цвета, глубокими морщинами и наполовину замазанной кремом правой щекой. Губы его разошлись в улыбке: – Ты…)

и обернулся снова -

(-…чего, Андрейка? – синхронно словам деда произнес скелет. Губы у него отсутствовали напрочь, но оголенные челюсти шевелились весьма правдоподобно, как в иностранных фильмах, которые его зять называл «задублированными наглухо».

– Ты куда?)

и, преодолев оцепенение, вырвался из ванной, пугаясь еще сильнее от собственного крика…

– Это не дед был, – уверенно заявила бабушка, укачивая внука на своих коленях, как не укачивала уже давно. – Он у тебя, конечно, уж не тот красавец, каким я его помню, но все-таки… Или ты, дед, решил меня на старости лет молодой вдовой оставить? А? Так ты с этой затеей припозднился чуток. Вот если б хотя бы лет сорок назад…

Дед из-за стола недовольно фыркнул, бабушка беззлобно рассмеялась.

Лежать на ее коленях, уткнувшись лицом в начинающее оттаивать пальто, было очень удобно.

– А это, Андрюшенька, бука тебя напугал.

– Бука? – равнодушно переспросил мальчик. Убаюканный, он уже начинал клевать носом, несмотря на то, что и двух часов не прошло еще с тех пор, как он встал с постели, и на яркий солнечный свет, проникающий в окно, и на присутствие в комнате деда, на которого он уже мог смотреть, не ощущая внутреннего холода, мог, вот только веки тяжелели, что называется, на глазах, а сами глаза неотвратимо слипались. Мальчик зевнул и перестал сопротивляться.

– Да, бука, буковченок, бука-а-ашечка… – монотонно тянула бабушка на мотив старой колыбельной.

– Да, да, – чуть слышно вторила ей мама, – совсем как наш паркет. Он светло-коричневого цвета, цвета бука…

– Это вот так пишется, – дед зашелестел бумагой на столе. – «Б», «у», «к», «аз», «буки»… Ох, перелет! Всего четыре буковки…

– Буквализм, – голос незаметно вернувшегося из кухни папы звучал не громче бумажного шелеста, – неизвестное пока направление в литературе, возникшее в рамках неореализма и впоследствии выделившееся в самостоятельное течение. Буквалисты отрицали возможность наличия в письменном тексте какого-либо подтекста, второго, скрытого смысла, «подводных камней», настаивали на буквальном толковании всех аллегорий и метафор…

– Да хватит тебе, хвилософ! – прошептала бабушка. – Спит уже. От твоих поучений кто хочешь заснет… ну, кроме, конечно, студенток.

– Давайте, я отнесу, – папа просунул руку под колени спящего мальчика.

– Не надо! – остановила его бабушка. – Пусть полежит пока, мне не тяжело.

Мама неслышно вышла в меньшую комнату и вернулась с большой белой простыней.

– Вот так… И лицо накрой, а то солнце… – командовала бабушка. – Пусть заснет покрепче… – и продолжила резко изменившимся голосом:

– Что ж ты, старый, совсем из ума выжил? – зло зашипела она. – Что ж ты мальчика пугаешь? Девять лет всего – хоть бы Бога побоялся!..

– Да не слышал я, как он вошел, – посетовал дед. – Совсем глухой стал, ничего не услышал…

– А должен был! Тоже мне, бывший разведчик…

– Я ведь только побриться… Так ведь гораздо удобнее: и щетина виднее и не обрежешься.

– Ладно, все с тобой понятно, – бабушка властно прервала поток оправданий. – А скажите-ка мне, который из вас догадался второе зеркало в ванной оставить?

– Это, кажется, я, – призналась мама. – Когда причесывалась утром…

– Причесывалась, – передразнила бабушка. – Эх, зла на вас нет… Теперь на ощупь будешь причесываться. Чтобы через минуту – ни одного зеркала в доме не было, ясно тебе?

– Хорошо, мама.

– Мигом! – повторила бабушка и подвела итог: – И, пожалуйста, на будущее… контролируйте себя тщательнее! Чтоб больше никаких проколов!

Никто не ответил, но этого и не требовалось.

Тогда она перевела взгляд на своего внука, точнее, на белую простыню, в точности воспроизводящую контуры его тела: ручки и ножки, впалый животик и абрис лица, точно такого же, каким она привыкла его видеть, разве что ее любимый курносый носик выделялся сейчас не особенно четко, да на месте глаз простыня, казалось, слегка провисала, и подумала с улыбкой: «Ну и загрузил же ты нас сегодня, внучек. Шутка ли сказать: как лампочка в холодильнике! Умник растет, весь в папочку своего…»

Тонкая ирония ситуации заключалась в том, что даже родная бабушка не смогла бы сейчас с уверенностью сказать, что предстанет перед ее глазами, если резко сдернуть покрывало с лица мальчика. Только очень резко сдернуть, неожиданно даже для себя, чтобы он не успел подготовиться.

Она в задумчивости покачала головой.

Девять лет, конечно, это еще не возраст, однако… Случаются ведь и вундеркинды.