До сих пор они успели собрать каркас стен и обить их фанерой. Простая скошенная крыша была наполовину крыта фанерой, а другая половина была затянута синим брезентом. Они принесли в домик спальные мешки, колоду карт и коробку из-под фруктов, которая служила столом. В углу лежала стопка настольных игр: «Монополия», «Угадайка», «Жизнь» и старая планшетка для спиритических сеансов, принадлежавшая Вере. Вокруг валялись пустые банки из-под кока-колы, молоток, пила, коробки гвоздей. Чарли припрятал здесь старенькую акустическую гитару. Когда они собирались по вечерам, зажигали церковные свечки в стеклянных банках, и Чарли тихо наигрывал блюзовые мелодии, погружавшие Реджи в глубокую задумчивость; музыка уносила ее в далекое место в воображаемом будущем, где Чарли был знаменитым артистом, говорившим на сцене переполненного театра: «Эта песня посвящена Реджи».

Реджи покосилась на гитару, тщательно избегая смотреть на Чарли. Она почесывала свое новое ухо.

– Дай посмотреть. – Тара потянулась к уху Реджи, держа сигарету в уголке рта. – Оно снимается? – Она легко потянула. Когда Реджи кивнула, Тара потянула сильнее, пока ухо не оказалось у нее в руке.

– Клево! – воскликнула она, щурясь от сигаретного дыма, лезущего в глаза. – Прямо как у мистера Картофельная Голова! [7]

Через несколько месяцев после нападения собаки (о котором в семье Реджи с тех пор говорили только как о «несчастном случае») тетя Лорен отвезла племянницу к врачу в Нью-Хейвене: он изучил ее здоровое ухо и изготовил соответствующий протез. Он был похож на настоящее ухо, но не вполне. Оттенок немного отличался, а клей, державший его на месте, ужасно чесался, поэтому ухо большей частью находилось в ящике Реджи, спрятанное под бельем. В конце концов ее мать и тетя отступились и заставляли ее носить ухо только в особых случаях.

– Твое ухо! – кричали они, когда направлялись к выходу, опаздывая на рождественскую мессу или на выставку школьных рисунков. Реджи бежала наверх, рылась в ящике и прикрепляла ухо, но в автомобиле тайком снимала его и прятала кусок резины в кармане парадного пальто, лишь время от времени щупая его, словно кроличью лапку.

Ее мать тоже была изувечена псом, которого она с тех пор называла Цербером. Пес прокусил мясистую часть ее правой ладони между большим и указательным пальцами, повредив нервы и сухожилия, которые врачи не смогли полностью восстановить. В результате, кроме полукруглого шрама, обезобразившего ее прекрасную руку, Вера еще не могла сгибать указательный палец. Она застенчиво прятала поврежденную руку, держа ее на коленях или сбоку. Когда она появлялась в обществе, носила эластичные, мягкие, как масло, длинные белые перчатки. Средний и указательный палцы левой руки пожелтели от сигарет «Винстон», которые она постоянно курила.

В воображении Реджи пес и в самом деле превратился в трехглавое чудище со змеиным хвостом, которое, по словам матери, было стражем подземного царства. Когда она вспоминала то нападение месяцы и годы спустя, то видела свою мать в белоснежном белье, раскручивавшую в воздухе огромного трехглавого пса, а в ее здоровом ухе звенел крик: «УБЛЮДО-О-ОК!»

Лишь через несколько лет Реджи узнала подлинное значение слова «ублюдок» и поняла, что пес в тот день был не единственным ублюдком. Реджи была ребенком без отца, ублюдком по определению, о чем ей жестоко напомнила в четвертом классе группа пятиклассниц во главе с Дасти Троно.

– Скажи это, – прошипела Дасти, придавив Реджи коленом в песочнице, пока ее подруги смотрели и хихикали. Дасти вцепилась в прядь волос, больно потянула и закрутила.

– Я ублюдок, – проскулила Реджи. Слезы катились по ее лицу, облепленному песком.

– Теперь ешь песок, ублюдок, – велела Дасти и вдавила ее лицо в песочницу.

Осенью, перед переходом в среднюю школу, тетя и мать Реджи убедили ее получить новое ухо. Это будет новый старт, говорили они. Новое, улучшенное ухо было изготовлено из латекса и крепилось двумя титановыми винтами, которые хирург имплантировал в ее височную кость. Назначение уха было чисто эстетическим; укус причинил большой вред, а образовавшиеся рубцы делали Реджи почти глухой на левое ухо. Хирург предложил реконструировать ухо из хрящевой ткани, взятой из грудной клетки с приживленной кожей. Он показал Реджи фотографию пациентки, которая прошла такую процедуру, и ее ухо выглядело как настоящее.

– Польза в том, что мы создадим новое ухо с помощью кожи и хрящевой ткани из твоего собственного тела, – объяснил хирург. – Оно будет выглядеть и ощущаться как настоящее. Для этого понадобятся две операции с интервалом в полгода.

Расстроенная и немного испуганная такой перспективой, Реджи сказала, что какое-то время предпочитает пользоваться съемным латексным ухом. По крайней мере, оно было гораздо лучше предыдущего, обесцвеченного и пахнувшего резиной. Теперь она выглядела почти как обычная девочка.

Реджи смотрела, как Тара вертит в руках ее новое ухо.

– Просто жуть берет, как оно похоже на настоящее, – сказала она. – Черт, оно даже на ощупь как настоящее!

Она приложила ухо к щеке и закрыла глаза. Реджи немного поежилась от этого странно интимного жеста.

Чарли погасил свою наполовину выкуренную сигарету.

– Из латекса делают разные игрушки для секса, и некоторые выглядят очень похоже, – сообщил он.

Тара рассмеялась.

– Так ты у нас эксперт по сексуальным игрушкам?

Чарли покраснел.

– Я просто сказал. – Он потянулся за своей гитарой и извлек несколько аккордов. Его пальцы были длинными и гибкими, ногти – квадратными и коротко обрезанными. Он всегда выглядел увереннее, если держал в руках гитару. Лишь в таких случаях он полностью расслаблялся и опускал плечи, а его тело словно обнимало инструмент и сливалось с ним. Иногда Реджи приходила одна в деревянный домик и держала его гитару. Она ложилась с ней на спальный мешок, обнимала полый корпус и гладила стальные струны, но не осмеливалась перебирать их.