UR.ANUS
Стихотворения. Поэмы
вернуться

Корнилов Борис Петрович
Шрифт:

1927

Старина

Скажи, умиляясь, про них, Про ангелов маленьких, набожно, Приди, старину сохранив, Старушка седая, бабушка… Мне тяжко… Грохочет проспект, Всю душу и думки все вымуча. Приди и скажи нараспев Про страшного Змея-Горыныча, Фата и девический стыд, И ночка, весенняя ночь моя… Опять полонянка не спит. Не девка, а ягода сочная, Старинный у дедов закон, — Какая от этого выгода? Все девки растут под замком. И нет им потайного выхода. Эг-гей! Да моя старина, — Тяжелая участь подарена, — Встают на Руси терема, И топают кони татарина. Мне душно, Окно отвори, Старушка родимая, бабушка, Приди, шепелявь, говори, Что ты по-бывалому набожна, Что нынче и честь нипочем, И вера упала, как яблоко. Ты дочку английским ключом Замкнула надежно и наглухо. Упрямый у дедов закон, — Какая от этого выгода? Все девки растут под замком, И нет им потайного выхода… Но вот под хрипенье и дрожь Твоя надвигается очередь. Ты, бабушка, скоро умрешь, Скорее, чем бойкие дочери. И песня иначе горда, И дни прогрохочут, не зная вас, Полон, Золотая орда, Былины про Ваську Буслаева.

1927

На Керженце

Мы идем. И рука в руке, И шумит молодая смородина. Мы на Керженце, на реке, Где моя непонятная родина, Где растут вековые леса, Где гуляют и лось, и лиса И на каждой лесной версте, У любого кержачьего скита Русь, распятая на кресте, На старинном, На медном прибита. Девки черные молятся здесь, Старики умирают за делом И не любят, что тракторы есть — Жеребцы с металлическим телом. Эта русская старина, Вся замшённая, как стена, Где водою сморена смородина. Где реке незабвенность дана, — Там корежит медведя она, Желтобородая родина, Там медведя корежит медведь. Замолчи! Нам про это не петь.

1927

Лирические строки

Моя девчонка верная, Ты вновь невесела, И вновь твоя губерния В снега занесена. Опять заплакало в трубе И стонет у окна, — Метель, метель идет к тебе, А ночь — темным-темна. В лесу часами этими Неслышные шаги, — С волчатами, с медведями Играют лешаки. Дерутся, бьют копытами, Одежду положа, И песнями забытыми Всю волость полошат. И ты заплачешь в три ручья, Глаза свои слепя, — Ведь ты совсем-совсем ничье, И я забыл тебя. Сижу на пятом этаже, И все мое добро — Табак, коробочка ТЭЖЭ И мягкое перо — Перо в кавказском серебре. И вечер за окном, Кричит татарин на дворе: — Шурум-бурум берем… Я не продам перо, но вот Спасение мое: Он эти строки заберет, Как всякое старье.

1927

Обвиняемый

Не лирике больше звенеть… В конвульсиях падаю наземь я, Мир'aжи ползут по стене, По комнате ходит фантазия. И, очень орать горазд, В теоретическом лоске Несет социальный заказ Довольный собой Маяковский. Любимая, извини, Но злобен критический демон, Я, девочкам изменив, Возьму нелюбовную тему… И вот — Из уютных квартир К моей односпальной кровати С улыбкой дешевых картин Идет пожилой обыватель. Он, вынув мандаты свои, Скулит о классической прозе, Он в тему встает И стоит В меланхолической позе. Он пальцами трет виски И смотрит в глаза без корысти… Я скромно пощупал листки Служебных характеристик, И, злобою ожесточен, Я комнату криком пронзаю: — Тут лирика ни при чем, И я, извини, Не прозаик, А радость вечерних икот Совсем не хочу отмечать я. Вот — Каждый прошедший год Заверен у вас печатью. Житье вам нетрудно нести, И месяц проносится скоро. Зарплату по ведомости Выписывает контора, И вы, хорошо пообедав, Дородной и рыхлой жене Читаете о победах Социализма в стране. А ночью при синих огнях, Мясистое тело обняв… … … … … … И мучает, туго старея, Хроническая гонорея [2] . Вам эта болезнь по плечу, У вас не тощает бумажник, Но стыдно явиться к врачу, Боясь разговоров домашних… Вдали розовеет восток, Неискренне каркает ворон, Хохочет и пляшет восторг В бреду моего разговора. Глядит на бумаге печать Презрительно и сурово. Я буду суду отвечать За оскорбление словом, И провожает конвой У черной канвы тротуара, Где плачут над головой И клен и каналья гитара.

2

В книге: гоноррея (Примеч. верстальщика.)

1927

Музыка

1
Она ходила Волгою, Она ходила Доном За брякавшей двуколкою, За легким эскадроном. И из оркестра нашего Летело на простор: — Валяй, давай — вынашивай Отвагу и упор… Украинская ведьма, Шалишь и не уйдешь, Даешь, даешь Каледина, Юденича даешь… Но я теперь постарше, И по полям окрест Не бьет походным маршем Оскаленный оркестр… Не звякает железо, Вокзальные звонки, Отпела «Марсельеза», Не грохают клинки… Приду и руки вымою От гари заводской, — Хорошую, любимую Встречаю за рекой. И петь себя заставлю, Как не певал давно, — За Невскою заставою По вечерам в кино. И под шальную музыку Почудилось сквозь дым — Родная сабля узкая И кольчики узды. Не потому ль, товарищи, Лицо мое бело? Товарищи, давай еще Припомним о былом. Почет неделям старым, — Под боевой сигнал Ударим по гитарам «Интернационал». И над шурум-бурумом В неведомую даль Заплавала по струнам Хорошая печаль. Лицо в крови не мокло, И сердце не рвалось,— Пропели пули около В дыму седых волос… Спокойная уже у нас Отбитая страна. За эту задушевность Благодарю, струна! Уходит наше старое И бьет перед концом Задумчивой гитарою И девичьим лицом. Дай эту ласку милую, Как девушку весной, Сегодня этот мир — ее, И даже я — не свой.
2
Ах, бога ради — арию Из оперы!.. И вот Страдает Страдивариус, Любимую зовет. Шелка бушуют вместо вьюг, — Она идет ко мне, И декорации встают, И рампа вся в огне. Поет она, Горит она, Руки заломив, Татьяна, Маргарита, Тамара, Суламифь. И ждет уже венков она, Чтоб слава зашипела Под звуками Бетховена, Шуберта, Шопена. Мне душно… Разрываю свитр И плачу и тоскую: — Ошиблись, композитор, вы! Я не люблю такую! А музыка еще полна, Полна последним скрипом, Но палочка упала на пол, Срывая голос скрипкам. Ах, тишина моя! И вот Все звезды заморозило. Другая милая идет Через поля и озеро — Простая песня-д'eвица Дорогой столбовой — Медведица, метелица. Звенят над головой Леса мои с волчатами, — Зверья полна земля. Идут они, Ворчат они, Хвостами шевеля. … … … … … И только там сгорит она, Руки заломив, Татьяна, Маргарита, Тамара, Суламифь.

1927

Последнее письмо

На санных путях, овчинами хлопая, Ударили заморозки. Зима. Вьюжит метель. Тяжелые хлопья Во первых строках моего письма. А в нашей губернии лешие по лесу Снова хохочут, еле дыша, И яблони светят, И шелк по поясу, И нет ничего хорошей камыша. И снова девчонка сварила варенье. И плачет девчонка, девчонка в бреду, Опять перечитывая стихотворенье О том, что я — никогда не приду. И старую с'oсну скребут медвежата — Мохнатые звери. Мне душно сейчас. Последняя песня тоскою зажата, И высохло слово, на свет просочась. И нет у меня никакого решенья. Поют комсомолки на том берегу, Где кабель высокого напряженья Тяжелой струей ударяет в реку. Парнишка, наверное, этот, глотая Горячую копоть, не сходит с ума. Покуда вьюга звенит золотая Во первых строках моего письма. Какую найду небывалую пользу, Опять вспоминая, еле дыша, Что в нашей губернии лешие по лесу. И нет ничего хорошей камыша? И девушка, что наварила варенья В исключительно плодородном году, Вздохнет от печального стихотворенья И снова поверит, что я не приду. И плачет, и плачет, платок вышивая, Травинку спеша пережевывая… И жизнь твоя — песенка неживая, Темная, камышовая.

1927

Провинциалка

Покоя и скромность ради В краю невеселых берез Зачесаны мягкие пряди Твоих темноватых волос. В альбомчиках инициалы Поют про любовь и про Русь, И трогает провинциалок Не провинциальная грусть. Но сон промаячит неслышно, И плавает мутная рань, — Всё так же на солнышко вышла И вянет по окнам герань. Ты смотришь печально-печально, Цветок на груди теребя, Когда станционный начальник Намерен засватать тебя. И около маленьких окон Ты слушаешь, сев на крылец, Как плещется в омуте окунь И треплет язык бубенец, А вечером сонная заводь Туманом и теплой водой Зовет по-мальчишески плавать И плакать в тоске молодой. Не пой о затишье любимом — Калитка не брякнет кольцом, И милый протопает мимо С упрямым и жестким лицом. Опять никому не потрафив, Он тусклую скуку унес, На лица твоих фотографий Глядит из-под мятых волос. А ночь духотою намокла, И чудится жуткая дрянь, Что саваны машут на окнах И душит за горло герань… Но песня гуляет печально, Не нашу тоску полюбя, — Пока станционный начальник Не смеет засватать тебя.