Вошла медсестра Майклз в голубом медицинском халате в цветочек и со стетоскопом на шее. Вокруг глаз у нее были темные круги – такие же я видела у себя, если смотрелась в зеркало в разгар смены. Вообще-то, Майклз работала в интенсивной терапии, но иногда дежурила у нас, в отделении экстренной помощи. Толку от нее бывало немного, поэтому мысль, что теперь я на ее попечении, несколько меня тревожила. Она ввела мне лекарство через крошечный, установленный в вене катетер и принялась возиться с закрепляющим иглу пластырем. Я нахмурилась и подняла глаза на ее кудрявую рыжую шевелюру, а потом стала изучать окружение. Да. Сомневаться не приходилось: я в послеоперационном отделении. Сюда стабильных пациентов переводили из интенсивной терапии. Здесь вечно не хватало персонала, а у Майклз, очевидно, как всегда, оставались неотработанные часы.

– Неплохо выглядишь, Джейкобс. – Она снова дернула пластырь. – Давай держись. Мы все за тебя волнуемся.

– Боже мой, Майклз, не суетись.

Мой голос был похож на шорох наждачной бумаги. Горло горело.

– Ой! – вздрогнула она и поправила на переносице очки в черной оправе.

Ее тон показался мне не столько обрадованным, сколько удивленным.

– Если ты здесь, кто же дежурит за меня? – спросила я.

– Я просто… – Она опять потянулась за пластырем.

– Да хватит уже, черт возьми! – рявкнула я, отстранившись, и сразу почувствовала себя виноватой: действительно, медсестры – невыносимые пациентки.

По кафельному полу застучали каблуки итальянских кожаных туфель доктора Розенберга. Войдя, он участливо хмыкнул, и в груди у меня что-то встрепенулось. Его глаза, голубые, как океан, заблестели, хотя он видел меня в мешковатой больничной пижаме. Лицо мое наверняка было похоже на раздавленный помидор, но я все равно принялась поправлять волосы, как будто приличная прическа могла отвлечь доктора от всего остального.

Я не позволяла себе вздыхать, слишком долго смотреть на его красивые густые брови и мужественный подбородок или рычать на Майклз, когда она все это делала. В конце концов, Розенберг не мой мужчина. Он принадлежал миссис Розенберг и их дочери-подростку, но мне, в отличие от Майклз, не приходилось воображать, будто он ко мне неравнодушен. Он был неравнодушен ко мне на самом деле. Сейчас он стоял надо мной и его глаза блуждали по моей пижаме: мне даже стало неловко оттого, что она почти просвечивает. Доктор казался огорченным, хотя в отделении экстренной помощи, тремя этажами ниже, видел раны и пострашнее.

Когда он дотронулся до моей ладони, я едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть. Его теплые пальцы скользнули выше, к запястью, и он молча замер, считая пульс:

– Неплохо. Относительно. Пожалуй, можно… – Тут доктора Розенберга вызвали по громкой связи. Он кивнул Майклз: – Позаботьтесь о ней.

– А как же! – пропела она.

От ее игривого тона у меня внутри все закипело. Розенберг был красив, умен и обаятелен, поэтому даже то, что он женат, не сразу помогло мне подавить приступ иррациональной ревности. Хотя я знала: Майклз заигрывает со всеми, у кого есть яйца и докторская степень.

Когда Розенберг вышел, я приподнялась и села на постели:

– Какой сегодня день?

– Пятница, слава богу, – вздохнула Майклз и посмотрела на мой монитор.

– Разузнай, пожалуйста, нельзя ли ускорить мою выписку. На сегодняшнюю смену я уже опоздала, но завтра должна выйти. Я замещаю Деб.

Деб Хамата училась вместе со мной, и нас приняли на работу в один день. В отделении экстренной помощи больницы Святой Анны мы через многое прошли вместе. Она была единственной из медсестер, к кому я обращалась по имени и кому позволяла называть меня Эйвери.

Майклз наклонилась и ласково убрала прядь волос с моего лица. Я отпрянула.

– Ни о чем не беспокойся. Я подменю тебя, сестричка.

Когда она вышла, я скрестила руки на груди и выдохнула. Майклз обыкновенно вела себя как ленивая избалованная неумеха. Она была немногим моложе меня, но родители до сих пор оплачивали ее счета, поэтому ей казалось, что хорошо работать не обязательно. Если в соседнем городе давал концерт Бруно Марс, она отпрашивалась под предлогом плохого самочувствия. Я столько раз обжигалась, что знала, как опасно испытывать к кому-то симпатию. Сейчас Майклз сочувствовала мне и терпела мою раздражительность. Относиться к ней с неприязнью стало трудно, но нет ничего невозможного.

Я потрогала зубы: слава богу, все на месте. Ощупала лицо: все не так плохо, как мне казалось. Пошевелила пальцами ног. Да, пора выбираться отсюда.

Вскоре Майклз дала мне зеленый свет. Взяв то немногое, что осталось от вещей, которые были со мной в момент аварии, я вышла из здания больницы, пропахшего лекарствами и хлоркой, чтобы сесть в такси, пропахшее потом и плесенью. Когда я поправляла на себе халат, надетый поверх пижамы, водитель с сомнением на меня посмотрел:

– Вам точно уже можно ехать домой?

– Так плохо выгляжу? – спросила я, воюя с ремнем безопасности и стараясь не замечать, с каким любопытством шофер поглядывает на меня в зеркало заднего вида.

– Вы нормально себя чувствуете?

– Да.

– Точно? Не вырвет в моей машине?

– Нет. Я попала в аварию, но сейчас все хорошо. Спасибо.

– Ваши родные не смогли вас забрать?

– У меня никого нет.

До сих пор мне даже не приходило в голову кому-нибудь позвонить. Я уже давно жила одна и успела забыть, что такое семья. Во Флориде у меня была тетка с детьми, но я их не знала. Во всяком случае, не настолько хорошо, чтобы обращаться к ним за помощью после небольшой аварии.